Глава третья КАМЕРА ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
“Ну пробьешь ты головой стену.
И что ты будешь делать в соседней камере?”

Станислав Ежи Лец

 

 

Давненько у меня не было такой первоклассной охраны. Всё- таки зря я грешил на милицию, утверждая, что она отвратительно нас охраняет. Ещё как охраняет! Меня впихнули в переполненный автоматчиками уазик. Впереди машина с мигалкой, позади ещё две. В общей сложности я насчитал около двадцати омоновцев с автоматами плюс в штатском человек семь. По всей видимости, кое-кто из “руководства” всерьез побеспокоился о том, чтобы нам в дороге не было скучно.

В уазик меня запихнули с невероятным трудом. Во-первых, я был закован в наручники. Во-вторых, второй парой наручников ко мне пристегнули грузного омоновца, которому толстый живот и автомат мешали втиснуться в дверцу. Сложность задачи заключалась в том, что, в силу указаных обстоятельств, мы могли влезть в машину только одновременно, а не друг за другом. Омоновец обильно потел, кряхтел и грязно ругался. Я всё ждал, когда он догадается передать кому-то свой автомат, но нет! Наша милиция просто так не сдается! Героически преодолевая трудности, возникающие на каждом шагу, мы таки влезли в уаз.

Охрану, перед тем как выйти из райотдела и усесться в машины, тщательно проинструктировали. Помню, перепуганных насмерть мальчишек лет двадцати-двадцати пяти пугал страшилками об особо опасном преступнике пожилой офицер с раскрасневшейся физиономией и фуражкой на вспотевшем затылке. “Особо опасный”, то есть я, стоял возле двери и никак не мог понять — он говорит серьезно или прикалывается. Из инструктажа я понял, что мои сподвижники собираются атаковать нас в пути ракетами “земля-воздух”, а лично министр внутренних дел будет наблюдать в бинокль за нашими передвижениями с телевышки. Когда они в очередной раз склонились над картой Киева, изучая маршрут следования, я вдруг заметил, что на меня никто не обращает внимания, а так как мне изрядно надоела прокуренная комната, то я тихо, чтобы не мешать составлению важного для Родины плана, вышел из комнаты.

В коридоре было пустынно и одиноко. Я неторопливо спустился в вестибюль и лицом к лицу столкнулся с вооруженным нарядом, дежурившим у входа в райотдел.

— Ты здесь чего?

Их явно смутил тот факт, что мои руки закованы в наручники за спиной.

— Мне сказали возле вас подождать.

— Да?.. — недоверчиво протянул оловянный солдатик. В дежурную часть всё время заходили вооруженные гуманоиды, громко хлопая дверью и переговариваясь между собой.

— Жди, раз сказали.

Пока я думал, как двигаться дальше, за спиной послышался топот ног и радостный крик:

— Вот он!

Словно детвора на “Зарнице”, они уцепились мне в спину и принялись спорить, к кому бы меня приковать второй парой

наручников. После непродолжительных дебатов выбрали самого тяжелого и явно не самого умного милиционера, который, оказавшись рядом со мной, заметно сник и погрустнел.

От Московского РОВД города Киева до Подола, где находится КПЗ, по ночному пустынному городу ехать от силы минут пятнадцать, максимум — двадцать. Наша автоколонна двигалась часа три. Время от времени глох мотор, а под конец маршрута закончился в баке бензин. Меня вместе с прикованным омоновцем несколько раз перекладывали с места на место, автоматы падали на пол, вываливаясь из машины, кому-то отдавило ногу. В общем, все были недовольны.

Обстановка ещё больше накалилась, когда мы таки добрались до намеченной цели. Дежурный по КПЗ посмотрел на меня скучающим взглядом и прожевал:

— Везите его в больницу. В таком виде он нам не нужен, — и развернулся, чтобы уйти.

Прикованный омоновец ещё больше сник и засопел. В некотором смысле, мне его стало чисто по-человечески жаль. Старший группы взорвался:

— Ты шо?! Куда везти? Звони начальству!

Минут сорок они созванивались “с начальством”. Ещё часа полтора спорили с кем-то по телефону. Наконец-то для омоновца наступила долгожданная минута. Его отцепили, а меня повели в КПЗ.

Дежурный мент смачно зевнул. Разлив на меня, а заодно и на себя примерно полбанки черной вонючей краски, гуманоид героически снял отпечатки пальцев. Заставил несколько раз присесть, а затем, прищурив правый глаз, долго принюхивался, уставившись в анальное отверстие. Так как ни пистолета Стечкина, ни пластиковой взрывчатки там не было, мусоренок не на шутку распсиховался и успокоился только после того, как выкрутил, словно тряпку, мои итальянские туфли. Естественно, после сей процедуры туфли навеки утратили первоначальный вид. С чувством выполненного долга гуманоид позвал надзирателей, которые, зевая и сморкаясь, затолкали меня в камеру на втором этаже.

О чем всегда нужно помнить, когда впервые попадаешь в клетку — так это о неписанном правиле: ранее несудимые всегда сидят с теми, кто по первому разу. Если рядом с тобой в камере как бы случайно оказался ранее судимый, можешь не сомневаться: это наверняка подсадная курица — внутрикамерные глаза и уши оперативников. В тюрьме случайно никто и ни с кем ни при каких обстоятельствах не окажется рядом, да и вообще — в этом мире ничего не происходит случайно. Аксиома невероятно проста, но почему-то большинство заключенных вспоминает о ней задним числом. Вот и получается, что вновь прибывший, слушая, разинув рот, наставления “бывалого” зека, потихоньку раскрывает рот и начинает раскачивать языком слева-направо. Ему и невдомек, что у “опытного” и “уважаемого” столько боков, что он панически боится вернуться в камеру к действительно бывалым арестантам, потому как ему сразу же укажут место возле параши. Новичок этого, конечно же, не знает и продолжает слушать, как там на зоне и кем лучше жить. Хорошо, если он только слушает. Не приведи Господи ему начать говорить — это равносильно чистосердечной исповеди лакеям Фемиды.

Из всех провокаторов, которых мне подсаживали в КПЗ, запомнились двое (остальные были слишком уж серенькие, чтобы о них писать). Один называл себя Леней и сидел он на КПЗ уже около года (несмотря на то, что на Подоле держат не более двух месяцев), у него была пышная рыжая борода и, что характерно, — на правой кисти не было большого пальца, который ему якобы оторвало во время предыдущей отсидки в Коми АССР (хотя я уверен, что это чистейшей воды выдумка). Леня ходил по КПЗ со стопкой книг, уголовным и уголовно-процессуальным кодексами, косил под опытного экономиста и угощал сокамерников апельсинами (которые покупали ему мусора), дабы завоевать расположение арестантов, находящихся в разработке.

Думаю, у Лени были серьезные проблемы в тюремной среде, раз ему так хотелось выслужиться перед ментами. Опера, в свою очередь, смотрели на него презрительно-свысока и особо не скрывали, что он их агент.

О второй курице остались, на удивление, самые приятные воспоминания. Он сразу же, прямо в лоб, спросил то, что ему поручили разузнать у меня. Я поначалу даже растерялся от такой прямоты. Услышав, что я не при делах, он угомонился и на протяжении всего времени совместного пребывания в одной камере всячески старался меня приободрить, чтобы я, не дай Бог, не приуныл, когда меня рвало желудочным соком после “бесед”.

— Братуха, пойми, — говорил он, нарезая колбасу ложкой, заточенной о дверной косяк. — Россия без революций — не Россия. Мы не штурмовали в семнадцатом Эрмитаж, не отсиживались в окопах в сорок втором. Должны же мы хотя бы в тюрьме посидеть! — И, довольный собственным красноречием, широко улыбнулся беззубым ртом. — Мы что — не славяне?!

— Угу, — вторили сокамерники, набивая желудки недоваренной перловкой.

Я смотрел на них и почему-то думал о том, что Украину постигло историческое недоразумение. Пока здесь жили скифы, всё шло как надо, а как поползли татаро-монголы — всё встало с ног на голову. Рубль за сто был прав Андрей Кончаловский, когда говорил, что мы внешне белые, а внутри азиаты.

...Когда входишь в камеру, первое, что бросается в глаза, так это полнейшее отсутствие какого-либо пространства, отсутствие не то чтобы чистого, а вообще — воздуха, и глухая, неописуемая антисанитария. Маленькие смешные клопики, учуяв свежую пищу, радостно подпрыгивая, бегут по деревянным доскам встречать вновь прибывшего арестанта.

“М-да, — рикошетом пронеслось в голове. — Это далеко не Гонконг и даже не Китай. В армейских казармах на территории Астраханской области было почище, а в лагерях для беженцев во Вьетнаме и на юге Ливана значительно уютней, чем здесь. Ну ничего. Прорвемся!”.

Так сложилось, что мне и раньше приходилось попадать во всевозможные переделки. К примеру, 19 февраля 1984 года, в упор, с расстояния не более трех метров, один умник разрядил в меня полрожка из автомата Калашникова. Пули просвистели настолько близко, что я почувствовал, как они срезали волосы на голове.

Убить подобного себе только в книгах легко. В реальной жизни отправить человека в небытие оказывается не так-то просто. Далеко не каждый способен нажать на курок. Особенно в том случае, когда он делает это впервые.

Стрелявший сильно нервничал и отчего-то панически меня боялся. Он никак не мог прицелиться и сосредоточиться на стрельбе. Инстинктивно я рванулся вперед и, схватив автомат за ствол, вырвал из рук оружие. Сделать это было нетрудно, учитывая расстояние, которое нас разделяло. В тот момент я не думал о том, что могло бы произойти, если бы он таки попал, куда собирался. Меня больше беспокоило, сколько гильз валяется на земле, и почему у стрелявшего дрожат руки и такой опущенный вид. Осознание происшедшего пришло значительно позже, после того, как ситуация помимо моей воли несколько сот раз прокрутилась в памяти, и когда полгода спустя на том же месте моего товарища застрелили выстрелом в шею. Убитый был на год моложе меня.

В горах Кавказа, куда понесла нас нелегкая, я умудрился сорваться с ледника в пропасть и около часа болтался на веревке, словно елочная игрушка.

В водах Индийского Океана, на глубине двадцати пяти метров, у меня закончился кислород. Ощущение, признаюсь, не из самых приятных. Делаешь вдох, а воздуха нет. (Значительно позже, в Карибском море, эта ситуация повторилась в точности, но только наоборот — у моего французского напарника закончился воздух, и уже мне пришлось вытаскивать его из-под воды).

Примерно в тех же широтах я познакомился с крокодилом, так сказать, в естественных для него условиях обитания.

Дело было в Юго-Восточной Азии. В сопровождении местных аборигенов мы поплыли на катере полюбоваться красотами джунглей.

Мы плыли мимо удивительных мест. Это был совершенно другой мир, иное измерение времени и пространства. Мой товарищ-фотограф крутил камерой в разные стороны и визжал от восторга. Не успели мы причалить к берегу, чтобы размяться и перекусить, как он помчался к пальмам щелкнуть какую-то птичку.

Пока аборигены готовили обед, а друзья раскладывали вещи на берегу, я сбросил шлепанцы и нырнул в воду. Не помню, когда я ещё получал такое наслаждение, купаясь и ныряя в изумительно чистой воде под палящим тропическим солнцем. Я неторопливо плыл вдоль берега, любуясь могуществом первозданной природы. Откуда-то сверху, из-под крон гигантских растений, доносились крики дивных птиц и животных. В те минуты, опьяненный окружающей красотой, я думал о том, что нахожусь в преддверии Рая.

Вода была чрезвычайно спокойной. Слабое, едва ощутимое течение не нарушало покой водной глади. Думаю, я пробыл в воде достаточно долго, потому что, выйдя на берег, почувствовал, как приятная усталость разливается по всему телу, и, расстелив на песке полотенце, лег загорать.

Я уже засыпал, когда сквозь полудрему услышал щелканье фотоаппарата и лениво открыв глаза, посмотрел направо, откуда доносились знакомые звуки. Фотограф стоял, широко расставив ноги, и увлеченно снимал. Тогда я повернул голову налево, посмотреть, что именно он на сей раз снимает.

Когда я увидел объект фотосъемки — спать почему-то перехотелось. Один из наших приятелей, стоя на безопасном расстоянии, бросал печенье, целясь в пасть очень даже не маленькому крокодилу, который наполовину высунулся из воды как раз в том месте, откуда я вышел на берег после купания.

На мой недоуменный вопрос: “Почему не предупредили?”— аборигены удивленно пожали плечами. Никому из них даже не пришло в голову, что мы можем чего-то не знать и что это может быть немножко опасно. По их мнению, раз ты полез купаться — значит, так надо. Тебе виднее. А как по-другому? Да и невежливо запрещать белому человеку делать то, что он хочет.

Ещё более глупая ситуация произошла в апреле 1992 года в благополучном Нью-Йорке. В аэропорту им. Кеннеди во время взлета маленького пассажирского самолета загорелся двигатель. Взлет превратился в посадку. Дурацкое состояние, когда беспомощно сидишь, пристегнутый, как подопытный кролик, к пассажирскому креслу и наблюдаешь сквозь иллюминатор, как снаружи тушат твой самолет.

О всевозможных мелочах и автокатастрофах я уже и не говорю. Машины, вне зависимости от марок и стоимости, бились, как консервные банки, и почему-то находился в них не кто-то другой, а именно я.

В связи с машинами вспоминается забавный случай. Я вез по вечернему Киеву пастора из Миннесоты. Улица (кстати, в районе Подола) резко поворачивала налево. В то время я ещё только учился водить и перед поворотом перепутал педали, нажав на газ вместо тормоза. Автомобиль выскочил на тротуар, огибая столб и группу прохожих, слегка оцарапал правым крылом угол здания и, спрыгнув с бровки, громко плюхнулся на проезжую часть.

Американец долго молчал, а потом осторожно спросил:

— А Вы всегда так поворачиваете в этом месте?

— Ну да, — ответил я равнодушным тоном, с трудом оторвав взмокшую от пота рубашку от спинки кресла.

Когда я приехал в Соединенные Штаты, первое, что при встрече сделал мой пассажир, — так это молча вручил мне ключи от “Бьюика”, чтобы было на чем ездить по дорогам Америки. Я начал было отнекиваться — мол, не знаю местных законов и правил дорожного движения. На что американец ответил:

— Я помню, как Вы поворачивали на Украине. Поверьте — на наших дорогах Вам ничего не грозит.

Обрывки воспоминаний яркими красками вспыхнули на холсте памяти, пока я неторопливо устраивался на холодном, деревянном помосте, напоминавшем по внешнему виду миниатюрную сцену размером два метра на три (при общих размерах тюремной камеры два с половиной на три и высотой около трех).

Теоретически в такой клетке должны были содержать не более трех человек. Нас же было пятеро, а в отдельные дни количество заключенных доходило до восьми. В то время, когда одни спали — другие вынуждены были стоять возле двери. Вода в трубе включалась из коридора. Там был расположен кран, который надзиратель поворачивал, устав от криков из камер:

— Два. Восемь.1 Воду включи.

— Два. Три. Сделай больше напор.

— Два. Девять...

И так целый день. Вода была жизненно необходима — чтобы утолить жажду, смыть после себя нечистоты, помыться и постирать нательные вещи. И всё это на крохотном пятачке внутри камеры возле рыжевато-черной дырки в полу, выполнявшей функции унитаза.

В тюрьме часов нет. Они относятся к разряду запрещенных предметов, за которые, если найдут, можно спокойно остаться без почек. Однако заключенные всегда с точностью до получаса знают, который час.

После десяти вечера воду перестают включать, и надзиратели отправляются смотреть телевизор. Включают её только утром, когда тюремщики выспятся и соблаговолят повернуть краник возле двери.

В шесть утра камеру переворачивают вверх дном, и всех арестованных обыскивают в коридоре. Ещё несколько обысков в течение дня, а вечером — очередной пересчет заключенных, но только уже без шмона. Людей тасуют, как карты в колоде, перебрасывая из камеры в камеру по несколько раз на день.

Дважды в сутки приносят кружку сырой, слегка подкрашенной заваркой воды под громким названием “чай” как дополнение к тюремному пойлу, весьма отдаленно напоминающему еду. Да и его не дают толком поесть — на допросы принято забирать до утреннего приема пищи, а возвращать обратно в камеру — после вечернего. Чему удивляться? В КПЗ всё построено так, чтобы человек сник и сломался.

Как оказалось, привыкнуть к отсутствию воздуха намного труднее, чем к отсутствию продуктов питания. Камеру переполняли запахи пота и человеческих испарений плюс курение сокамерников, совершенно не заботящихся о собственном здоровье. Так как сигареты с фильтром на КПЗ запрещены, то публика курила либо дешевую “Приму”, либо крутила самокрутки из обрывков газет, набивая их табаком, собранным из найденных окурков. Всё это, многократно умноженное на отсутствие вентиляции да маленькое окно, наглухо заваренное листами металла, создавало нестерпимую вонь.

Ещё одно неизбежное зло — полное отсутствие естественного света. Солнце над головой заменяла тусклая лампочка, круглые сутки горящая в зарешеченной кобуре под потолком, от которой очень быстро падало зрение.

Со вшами Бог миловал, а с клопами мы договорились. Они меня не кусают, я их не давлю. Довольно-таки забавные, но злобные существа. Кто сказал, что клопы безмозглые твари? Плюнь ему в морду. У них мозгов побольше, чем у некоторых сокамерников.

Клопы рассматривают человека как пищу и оценивают его исключительно с этой точки зрения. (Собственно говоря, и люди рассматривают друг друга похожим образом). У них своя стратегия и своя тактика поедания человека. В одном месте они выпивают кровь на завтрак, в другом — на обед.

Бороться с клопами бессмысленно — это всё равно, что воевать с дождем. Об их живучести ходят легенды. Согласно одной из них со дна затонувшего четыреста лет тому назад судна подняли сундук с драгоценностями. Среди вещей, поеденных ржавчиной и затянутых плесенью, оказались клопы, которые на свежем воздухе потихоньку оклемались и с не меньшим аппетитом, чем четыре века назад, принялись за людей. Такие себе маленькие монстрики.

Кого клопы не любят — так это тараканов. Я их тоже, честно говоря, терпеть не могу — мало того, что эти твари непременные спутники антисанитарии, так они ещё и крайне неприятно кусаются. Да, да, не удивляйся — самые обычные тараканы. На воле, даже в коммунальных квартирах, они бродят не в том количестве и не такие озверевшие, как в тюрьме, поэтому мало кто знает, что эти усатые существа умеют кусаться.

В КПЗ значительно тяжелей, чем в тюрьме. Не очень-то приятно сушить постиранное в холодной воде белье, одев его на голое тело и спать на деревянных досках, так как ни матраса, ни одеяла в КПЗ отродясь не было. Однако в психологическом плане в КПЗ несколько легче, чем на Лукьяновке. Всё время мелькают новые лица, все свеженькие — только что со свободы, большинство лелеет надежду вырваться на волю если не сегодня, то обязательно завтра. Да и само КПЗ воспринимается как временная, а не как постоянная величина.

Человек человеку — волк, товарищ и брат. За решеткой сие ощущаешь достаточно остро. С одной стороны, любой готов переступить через кого угодно, лишь бы выйти на волю, с другой — ты брат по несчастью, и отношения внутри клетки исходят из данного постулата. Как ни крути, а тюремное братство таки существует в природе, но нормы морали в экстремальных условиях (и тюрьма здесь не исключение) несколько иные, чем в сытой жизни.

Очень занятная штука: наблюдать за поведением людей в далеко не самое лучшее для них время, а если есть возможность сравнить с тем временем, когда у них было всё хорошо, — это сказочно интересно. Такое чудят эти самые homo sapiens, что невольно задумываешься — какой дурак их так обозвал?

Больше всего меня развеселили добродушные толстячки — бизнесмены. Они имели неосторожность подкармливать мусоров, наивно полагая, что если грянет гром, то “свои” если не помогут, то хотя бы топить не будут. Не тут-то было! “Свои” их и посадили, а теперь добросовестно деребанили то, что осталось от спонсоров. “Чужие” не знали, сколько денег у толстячков, а вот “свои” давным-давно все подсчитали, предварительно умножив на два.

Что любопытно — те из бизнесменов, кому вдобавок вменили ещё и чисто уголовные статьи (например, убийство), помимо родных экономических, вели себя намного раскованней и смотрели на мир более здравомысляще, чем их миролюбивые братья по разуму. Невольно начинаешь задумываться, какая зависимость существует между конкретной статьей уголовного кодекса и человеком, плавающим под ней. Почему, скажем, за наркоту сидят тощие дегенераты, не умеющие ни читать, ни писать, а за вымогательство — широкоплечие бугаи?

Во время пребывания в КПЗ неуемные оперативники взяли за привычку уводить меня на допросы рано утром, а возвращать обратно в камеру поздно вечером, естественно, после ужина. Злорадно ухмылялись, интересуясь:

— Как тебе там?

Скажешь: “Хорошо, а как иначе?” — злятся, топают ногами. Ответишь: “Плохо, дышать нечем,” — радуются, такие довольные:

— Вот видишь — мы тебе говорили!.. Предупреждали!.. Ещё не то будет!..

И по новой... После их “бесед” к концу первого месяца заключения я похудел на пятнадцать килограмм и стал выглядеть, по мнению сотрудников милиции, значительно лучше.

Ментов хлебом не корми — дай покричать: “Расстреляем!”. Интересно, у себя дома мусора кричат то же самое или ещё хуже? Наверняка корчат перед женами героев, грудью ложащихся на амбразуры вражеских дотов, а детям рассказывают басни о том, какие они смелые и отважные. Лично меня уже тошнит от их крика:

— Молчишь? Молчи! Мы всё равно всех поймаем!

Так идите и ловите, раз хочется. Много вы тут наловите, сидя напротив меня...

— Отведите обратно в камеру.

— Ишь, заторопился. Тебе лучше общаться с нами, с нормальными людьми, а не с теми, — брезгливо поморщились, — кто в камере.

Честно говоря, с “теми” я чувствовал себя значительно комфортнее. Самые что ни есть обычные люди, ещё вчера стоявшие рядом в троллейбусе или в вагоне метро. Каждый с какой-то, присущей только ему, изюминкой, с неповторимым взглядом на окружающий мир.

Для того, чтобы мне без привычных земных благ не было грустно, а заодно, как я понимаю, для дополнительного психологического давления, в камеру на пару недель накидали тех, у кого перед глазами маячил расстрел.

...Унылый Гоша тяжело вздыхал и сокрушался по поводу того, что это его последний полосатый рейс. Ранее он уже успел сделать четыре ходки, а на сей раз Гошу арестовали за подражание Шекспиру. Возмущенные родственники задушенной Дездемоны вызвали милицию, и новоявленного украинского Отелло уволокли за решетку.

— Я к ним со всей душой. А они меня мусорам!.. У-у!..

Волна негодования всякий раз переполняла Гошу, когда он вспоминал, как слуги Фемиды тащили его по ступенькам.

...Аслан, в отличие от Гоши, женщин не душил. Он попал в тюрьму за рядовую бытовуху. По пьянке ограбил пенсионера, а

затем вместе с земляком утопил потерпевшего в Днепре на глазах у многочисленных прохожих.

— Откуда я знал, что он плавать не умеет?

Действительно, откуда? Впрочем, далеко не каждый пловец поплывет после удара обрезком трубы по затылку.

Я учил его играть в шахматы. Аслан запоминал плохо, вечно путал слона с ладьей, периодически впадая в депрессию.

— Могут вышку вменить, — задумчиво говорил он, двигая пешкой.

Ранее я нигде не слышал, чтобы тема смертной казни так живо и заинтересовано обсуждалась, как в КПЗ. Будет введен мораторий или не будет? Примут Украину в ЕС или не примут? Каждый раз, когда в камере появлялось новое лицо с яркими эпизодами в биографии, дискуссия вспыхивала с новой силой.

Несколько позже, когда у оперативников интерес ко мне поутих, в хате стала появляться более безобидная публика типа карманных воров, незадачливых торговцев оружием, бизнесменов и заурядных уличных грабителей, чьим офисом служила темная подворотня. Их рассказы в ответ на вопрос: “ Как там на свободе?” — больше смахивали на прифронтовые сводки, чем на мирные будни столицы европейского государства.

Большинство сокамерников как пришли, так и ушли — бесцветные лица, пустые, как мыльный пузырь, оболочки человеческих тел, которые, в силу их пустоты, и запомнить-то вряд ли возможно.

Когда в камере появился Юстас, я поначалу был удивлен — такой персонаж совершенно не вписывался в тюремную пьесу. К тому же у Юстаса, как ни странно, всегда было хорошее настроение. “Мудрец спокоен даже в тюрьме”, — повторял он всякий раз, заканчивая делать гимнастику для глаз в позе лотоса.

Однажды, когда меня вели на допрос, я столкнулся в коридоре с Юстасом, возвращавшимся после встречи с адвокатами. Юстас шел с большой кипой газет и огромным кульком яблок (которые мы вечером с удовольствием съели). У меня вид был похуже. Накануне я разорвал наручники, чем ввел охрану КПЗ в состояние легкого шока. Они и так были почему-то уверены, что у меня за спиной какая-то спец. подготовка, а тут ещё эти наручники... На самом деле, я и сам не знаю, как это у меня получилось. Во время очередной “беседы” я чисто механически крутил кистями, скованными за спиной, и вдруг почувствовал, что руки свободны. То ли наручники были бракованными, то ли ещё Бог знает что...

Бравые оперативники, корчившие из себя смелых и отважных, вдруг умолкли и гурьбой выбежали из комнаты. Я ещё удивился — куда это они так быстро вчетвером ломанулись? Не прошло и пяти минут, как взвод вооруженных автоматами гуманоидов, одетых в бронежилеты, ворвался с криками и воплями в комнату, таща за собой на поводке ленивую и, по всей видимости, только что разбуженную овчарку. Решив с перепугу, что наручники порваны мной умышленно “при попытке к бегству”, менты подняли невообразимый шум и суету. Из них самой умной оказалась собака. Мы посмотрели друг другу в глаза, пес понимающе зевнул и прилег подремать.

На следующее утро моих адвокатов предупредили, что если я ещё раз испорчу казенное имущество, то меня отправят в карцер.

— Да что вы такое говорите? — всплеснули адвокаты руками. — Это хороший мальчик. Кандидат философских наук.

— Знаем, какой он хороший — газеты читаем, — проворчал прапорщик. — Чтобы такое больше не повторилось!

Так вот, когда “хорошего мальчика” вели по коридорам, руки за спиной были закованы в две пары наручников, а сзади и по бокам шло несколько милиционеров.

— Ну ты даешь! — сказал мне потом в камере Юстас. — Я думал ты шутишь, а они и вправду тебя так охраняют!.. Какие всё-таки менты идиоты!

На воле Юстас был владельцем нескольких предприятий, а в тюрьме оказался за умышленное убийство при отягощающих обстоятельствах.

В начале августа в офис к Юстасу пришли незваные гости. Юстас никак не мог взять в толк, почему и за что нужно кому-то платить, если он никому ничего не должен. Так как собственной охраны у него не было: “Я не такой ценный экземпляр, чтобы меня охранять”, — то разговаривать с непрошеными визитерами пришлось самому. Те, в свою очередь, проявили настойчивость, втолковывая, где, что, почем, умело подводя научную базу под то, что платить всё-таки надо. Юстас попытался культурно выпроводить их за дверь, но так как говорили они на совершенно разных диалектах русского языка, конструктивного диалога не получилось. Визитерам офис понравился, и они чувствовали себя в нем, как дома. Когда один из гостей решил подчеркнуть серьезность намерений и вытащил ствол, Юстасу пришлось подкрепить свои аргументы бронзовой статуэткой, стоявшей у него на столе. В результате один из визитеров скончался на месте (как оказалось, родственник милицейского генерала), а второго отвезли в реанимацию.

— А остальные? Ты говорил, их целая толпа привалила.

Юстас пожал плечами:

— Понятия не имею, куда все подевались. Как-то внимания не обратил.

Однажды я спросил у Юстаса: “Почему у тебя всегда хорошее настроение? Как это тебе удается?”. Какой бы сильной нервной системой человек не обладал, но при такой статье... Да и вообще — существует элементарное беспокойство, если не за себя, то за родных, за семью. В условиях изолятора временного содержания его внутреннее состояние было чем-то из ряда вон выходящим. Ответ Юстаса меня поразил. Я долго думал над ним, меряя шагами расстояние между тюремными стенами.

— Я знаю свою судьбу, — сказал он. Затем тихо, с мягкой улыбкой добавил:

— Каждый знает. Если умеет слышать себя.

Это были не просто слова. Это было нечто значительно большее.

Время пребывания в КПЗ подходило к концу. Поздней осенью меня заказали с вещами и перевели в Лукьяновскую тюрьму, где условия содержания были несколько лучше. Пожалуй, подошло время сказать парочку слов о том, как выглядит русский язык за тюремными стенами.