ВЕЛИКИЕ БИТВЫ УГОЛОВНОГО МИРА
журналист, филолог Александр Сидоров

Война первая:
“ЖИГАНЫ” ПРОТИВ “УРКАГАНОВ”

"ТОВАРИЩИ УГОЛОВНЫЕ" И ВИХРИ РЕВОЛЮЦИИ

РЕВОЛЮЦИЯ 1917-ГО ГОДА и гражданская война серьезно изменили криминальную обстановку в России. Пёстрое преступное сообщество первых мирных лет Республики Советов в корне отличалось от дореволюционного. В царской России с её мощным полицейским аппаратом борьба с преступностью велась высокопрофессионально и эффективно. Как известно, в 1913-м году в Швейцарии на Международном криминологическом конгрессе Московская сыскная полиция, которую в то время возглавлял Аркадий Францевич Кошко, была признана лучшей в мире.

Однако после Февральской революции, в марте 1917-го года, Временным правительством была объявлена всеобщая амнистия, и поток уголовников хлынул на свободу. Опустели не только российские “централы”, но и сахалинские, забайкальские рудники. По улицам крупных и мелких городов бродили тысячи людей прямо в арестантской одежде, порою даже с “бубновым тузом” на спине. По мнению министра юстиции Александра Керенского, амнистия должна была способствовать “напряжению всех творческих сил народа и защите нового государственного порядка, открывающего путь к обновлению и светлой жизни и для тех, которые впали в уголовные преступления”.

Уголовный народ тут же напряг свои творческие силы, и количество преступлений возросло в десять раз.

Но важно не только количество. Во время революции, гражданской войны и в первые послевоенные годы преступления уголовников - как профессиональных, так и новичков, - отличались особым размахом и жестокостью. Ни созданная Временным правительством гражданская милиция (состоявшая из гимназистов, студентов и бывших городовых), ни управление уголовного розыска того же периода не способны были обуздать уголовную преступность.

Правда, поначалу не всё обстояло так уж печально. Кое-где Февральская революция пробудила энтузиазм не только в рядах правопослушных граждан, но и среди уголовников. Например, в апреле 1917 года Ростовская-на-Дону городская дума, готовясь к перевыборам нового головы, решила для “демократического колорита” создать в городе, искони считавшемся столицей босяков, общество помощи бывшим уголовникам. В газете “Ростовская речь” появился пламенный призыв таганрогских уркаганов к своим собратьям: “хотя бы временно, во имя революции, прекратить воровать”. Дальше - больше. Ростовская Дума выделила средства для благородного начинания, а возглавить новое общество согласился уголовный “авторитет” Колька Рыбалка (список остальных его кличек занимал машинописную страницу в полицейском протоколе).

25 апреля 1917 года в Ростове состоялось первое заседание общества. Председателем заседания был избран помощник присяжного поверенного Г. Б. Тузусов. Председателем же самого общества “Помощь бывшим уголовным” Ростова и Нахичевани стал уже известный нам рецидивист Н. А. Рыбалка, секретарём - “домушник” Д. А. Дикохта-Белецкий (на уголовном жаргоне тех лет слово “дикохт” означало “голод”). В правление вошли “товарищи из бывших”: Кривошеин, Корнеев, Ершин, Леонтьев, Балуев, Пришко, Семёнов, Кириченко, Кенко, Симаньянц. Правда, не слишком доверяя “перековавшимся” жуликам, казначеем Дума всё-таки назначила комиссара судебно-уголовной милиции Киселёва: доверяй, но проверяй...

На заседании был единогласно принят Устав общества. Его целями были провозглашены:

- трудоустройство бывших уголовников, отошедших от воровской жизни;

- устройство малолетних преступников в приюты и ремесленные училища;

- борьба со скупкой краденого;

- “борьба с преступлениями способами, определёнными собранием членов общества” (что это за таинственные “способы”, бывшие уголовники распространяться не стали);

- организация лекций, концертов, спектаклей для материальной поддержки общества и т.д.

В завершение представительного форума выступил хозяин накануне ограбленного ювелирного магазина Г. Зейденберг. Он тепло поприветствовал собравшихся и заявил, что если ему вернут украденные ценности, часть из них ювелир пожертвует обществу “Помощи бывшим уголовным”. А заодно откроет у себя в магазине сбор пожертвований в пользу “ставших на верный путь товарищей”. Хитромудрый коммерсант не ошибся: уже на следующий день известный нахаловский мазурик Митька Шнырь вернул Зейденбергу все похищенные “безделицы”.

В апреле же для пропаганды общества бывших уголовников была организована грандиозная манифестация с митингом перед зданием Городской Думы. Со стороны Нахичевани по главной улице - Большой Садовой -к Думе вразвалочку продефилировали нестройные ряды ростовских босяков всех мастей: от вальяжных “марвихеров” (карманников высокого класса) до базарных “халамидников” и мелкотравчатых “скокарей” (так до революции называли не домушников, а уголовников, грабивших “на скок” - заскакивая на подножку конки или набитого битком трамвая, они вырывали сумку или бумажник у зазевавшейся жертвы - и были таковы). Над их головами красовался огромный транспарант с призывом: “Товарищи уголовные! Откажемся от своего преступного прошлого!”. У красивейшего четырёхэтажного здания Думы шествие босяков встретил ростовский городской голова - 74-летний Е. Н. Хмельницкий. Он произнес торжественную речь и троекратно облобызался с Колькой Рыбалкой.

Многие горожане воспринимали происходящее как дикую фантасмагорию, какой-то нелепый фарс. Между тем общество с каждым днём крепло и набиралось сил. Вскоре в нём уже было около 350 бывших уркаганов, присягнувших перед портретом Александра Фёдоровича Керенского в том, что они не вернутся к “позорному прошлому”. Затем каждому ссужалось до 500 рублей на начало честной жизни, а также вручался продовольственный паёк и направление на работу. Да: на всякий случай собратья предупреждали новичка, что в случае нарушения клятвы его ждёт “жестокая месть остальных членов”. В течение двух месяцев 250 ростовских жуликов всех мастей были распределены на заводы Нитнера, “Аксай”, в депо Владикавказской железной дороги и т.д. Были специально открыты также механическая, металлоткацкая, фанерно-коробочная, сапожная мастерские. Уркаганы работали также в рыбацких артелях, бригадах портовых грузчиков, строителей. Из объятий улицы вырвали 21 малолетнего парнишку и 5 девчонок и всех устроили на работу (по 4 часа в день). К сентябрю в рядах общества числилось уже более 500 членов.

Рабочие завода Нитнера первыми оценили благотворные последствия антиуголовной акции: разбойные нападения на них полностью прекратились! Расчувствовавшись, работяги перечислили каждый по сто рублей (при зарплате триста), а также подарили плакат с душевными стихами:

Товарищам наш дар - грядущим к солнцу правды.
Пусть украсят гранитный пьедестал.
Да падут пред ними провокаторские банды!
Да здравствуют рабочие всех стран!

Плакат украсил стену правления, а деньги пошли на слияние с таким же обществом под названием “Борьба с преступностью”.

Надо заметить, что подобного рода объединения имелись не в одном только Ростове. Так, вскоре ростовчане получили восторженный отклик из Питера:

Товарищи вожди ростовских уголовных! Нас неизмеримо обрадовала ваша соорганизованность. Мы, петроградские бывшие уголовники, также по вашему примеру организовали общество. Имеем устав, издаём журнал...”.

Колька Рыбалка тут же уверил питерских коллег в готовности к братскому сотрудничеству и помощи.

Справедливости ради надо заметить, что грабежей, краж и убийств в Ростове-папе не слишком убавилось. В Балабановкой роще “работали” такие банды, что на борьбу с ними городская дума бросала милицейские отряды по триста человек. Да и те, кто приходил в общество “Помощи бывшим уголовным”, часто делали это для того, чтобы прибарахлиться, подъесться на благотворительных харчах - и с новыми силами приняться за старые дела.

Завершилась вся эта “исправительная эпопея” с наступлением осенних холодов и началом октябрьской смуты. После новой революции властям стало не до бывших уголовных, а вскоре и сами власти стали меняться с калейдоскопической быстротой. Колька со товарищи поглядели на это дело, грустно вздохнули - и вернулись к прежним занятиям...

впрочем, ростовский благотворительный опыт был исключением, а не правилом. Сделав широкий жест и объявив всеобщую амнистию, Временное правительство вскоре столкнулось с вакханалией убийств, грабежей и краж. В конце концов, когда бандитами Дружа была ограблена касса игорного дома на Морской улице, где имели обыкновение собираться правительственные чиновники, 16 апреля 1917 года Временное правительство издаёт постановление о создании Петроградского столичного управления уголовного розыска, подчинив его деятельность комиссариату юстиции. В тот же день вышло распоряжение градоначальника:

В целях борьбы с уголовными преступниками в Петрограде открыла свои действия уголовная милиция, на обязанности коей лежит принятие мер к ограждению жизни и имущества граждан от посягательств преступного элемента и розыск виновных и похищенного. Сотрудникам сыскного отделения, покинувшим город в дни февральской революции, предписывается немедленно возвратиться в Петроград и приступить к своим обязанностям по борьбе с преступностью”.

Управление уголовного розыска более чем наполовину состояло из бывших служащих сыскной полиции, которые довольно неплохо знали своё дело. Во всяком случае, постановление правительства серьёзно обеспокоило уголовный мир.

По инициативе грабителя с дореволюционным стажем Ваньки Банщика вскоре состоялась представительная сходка налётчиков, карманников, фальшивомонетчиков, домушников и других не менее “авторитетных” “светил” преступного сообщества. Цель - выработка методов борьбы с уголовным розыском. Собрались уголовники в Александро-Невской лавре.

Обсуждение было долгим и бурным. В конце концов по предложению спекулянта Лопатина (о времена! - в сходках участвовали “барыги”!) общество решило: необходимо уничтожить архивы уголовного розыска, оставшиеся ещё с царских времён. Там хранились отпечатки пальцев “уркаганов”, сведения о судимостях, уголовном “почерке” (методах работы преступника) и т.д. Проведение операции поручили налётчику Каримову и карманнику Блинову.

Правда, осуществление плана отодвинулось, поскольку тут не ко времени грянула Октябрьская революция. Однако 29 октября 1917 года в столичном управлении уголовного розыска всё-таки вспыхнул пожар. В пламени погибли почти все документы, собранные за долгие годы “элементами сомнительной нравственности” (как с пролетарской проницательностью окрестили большевики бывших сотрудников полиции): фотографии, “послужные списки” уголовных преступников и т.д.

Уголовники, однако, не учли важного обстоятельства - квалификации своих противников. Специалисты высочайшего класса С.Н. Кренев, А.А. Сальков, С. Н. Шипов, П. З. Лукашевич, А. М. Горин и другие смогли по памяти восстановить фамилии и клички наиболее опасных преступников, составить достаточно полные перечни их прошлых дел и судимостей и картотеку уголовных “авторитетов”!

Понимая опасность разгула преступности, эти и другие работники уголовного розыска с дореволюционным стажем пытались наладить контакты с новой революционной властью. 2 ноября 1917 года в Управлении уголовного розыска состоялось собрание оперативного состава (разумеется, из числа старорежимных “спецов”), где обсуждался вопрос о работе в новых условиях. Собрание постановило:

Принимая во внимание, что обязанности служащих Управления уголовного розыска совершенно беспартийны и что святой долг каждого из служащих стоять на страже интересов граждан столицы, ввиду исключительного времени признать необходимым принять все меры к охране граждан, их жизни, имущества, общественной безопасности. Настоящее постановление сего же числа через служителей управления вручить по месту жительства служащим управления с уведомлением, что неявка на службу к 10 часам утра 3 сего ноября без уважительных причин, не подкреплённых документами, повлечёт за собой увольнение со службы незамедлительно...

Впрочем, большевики не спешили протянуть руку “бывшим”. Правда, 3 декабря в Управлении уголовного розыска перед сотрудниками с докладом о положении в городе выступает член Военно-революционного комитета Г. И. Благонравов. Собрание оперативных сотрудников угрозыска единодушно принимает постановление, где выражает свою лояльность Советской власти и готовность вместе с нею обуздать уголовную преступность.

...Имея в виду, что служащие уголовного розыска по своему призванию имеют своей задачей и обязанностью лишь борьбу с уголовной преступностью, что учреждение это беспартийно и помогает всякому пострадавшему и работа его не приостанавливалась при всех сменах правительственной власти, несмотря на двукратный разгром управления заинтересованными уголовными преступниками, общее собрание постановило продолжить свою уголовно-розыскную работу при существующей в данный момент власти и исполнять свой тяжёлый гражданский служебный долг перед населением Петрограда по борьбе со всевозрастающей уголовной преступностью.

Из постановления собрания сотрудников Управления уголовного розыска Петрограда 3 декабря 1917 года

Однако новой власти не нужна была подобная вызывающая “беспартийность”. Тем более оскорбительной смотрелась подозрительная формулировка по поводу существующей на данный момент власти и исполнения долга не перед ней, а перед населением. Большевики привыкли руководствоваться не общегуманистическими, а классовыми представлениями. А согласно этим представлениям, бывшие сотрудники царской полиции считались классовыми врагами, и доверять им было нельзя.

Для начала они были лишены гражданских прав. И, конечно, их запрещалось привлекать к деятельности новой, рабоче-крестьянской правоохранительной системы.

Из обращения Петроградского отдела уголовного розыска ко всем местным Советам (октябрь 1918 г.):

Дело уголовного розыска в Российской Федеративной Республике, бывшее при царском режиме в суровых тисках жандармерии и полиции, конечно, не могло быть поставлено на ту желанную высоту, на которой должна находиться эта в высшей степени важная для всякого цивилизованного государства деятельность...

Настало время поставить дело сыска на научную высоту и создать кадры действительно опытных сотрудников, научных специалистов.

В наследие от проклятого царского режима у нас остался полуразрушенный, никуда не годный сыскной аппарат с сотрудниками, на которых большей частью широкие слои населения смотрели (и часто справедливо) как на элементы сомнительной нравственности, обделывающие свои личные дела с преступным миром.

Такое положение терпимо дальше быть не может...

Результаты не замедлили сказаться. С 17-го по 22-й годы по стране прокатилась волна кровавых грабежей, бандитских налётов, сопровождавшихся зачастую зверскими убийствами. Одним из распространённых способов были налёты на квартиры, грабежи под видом обысков, реквизиций и т.п. В связи с этим в больших городах создавались домовые комитеты самообороны. Жильцы (часто вооружённые кто чем мог) поочерёдно дежурили в подъездах и во дворах. Ряды преступного мира возросли в несколько раз; помимо “старорежимных” “уркаганов”, в криминальную среду вливаются десятки, сотни тысяч новичков.

Недостаток профессионализма новая власть с большевистской решимостью пыталась компенсировать решительными мерами устрашающего характера. Обратимся к примеру Петрограда - цитадели революции, где в 1918 году находилось революционное правительство. 18 января 1918 года на совместном заседании членов Комитета охраны города с представителями районных Советов Петрограда и уголовного розыска В.Д. Бонч-Бруевич (управляющий делами Совнаркома) огласил текст заявления, согласно которому весь преступный элемент обязан был покинуть в 24 часа Петроград или явиться в Комитет охраны для регистрации и дачи обязательства не совершать правонарушений. В противном случае уголовники, пойманные на месте преступления, расстреливаются без суда и следствия.

Некоторая часть профессиональных преступников действительно покинула Питер - от греха подальше... Но большинство продолжало криминальную деятельность. Более того, заявление Бонч-Бруевича фактически имело обратный эффект: даже представители прежде “чистых” уголовных “специальностей” (взломщики сейфов, карманники, квартирные воры и пр.) вынуждены были взяться за оружие. Лучше выстрелить первым, когда знаешь, что финал один - смерть. Многие предпочитали теперь действовать не в одиночку, а преступными группами, бандами, чтобы давать эффективный отпор милиции и уголовному розыску (банды Белкина, Чижова, Смородина-Ковалёва, Маньки Солёной и др.). Соответственно резко повысилось количество грабежей, разбоев, убийств...

Сотрудникам уголовного розыска не удавалось стабилизировать криминальную ситуацию в городе. За весь 1918 год в результате вооруженных схваток с уголовщиной на улицах города, в квартирах, в подвалах домов и на чердаках было задержано всего 700 вооружённых бандитов и налётчиков, грабителей и профессиональных воров - цифра ничтожная по сравнению с истинным размахом преступности того периода.

Ил. №1: В. Сидоров. “Против зла”, на вклейке между стр. 320-321 второй лист, внизу рис.

Дать подпись - “Галерея ростовских стражей порядка 1917 - 1918 гг. (шарж А. Воронецкого).

Причина не только в том, что в угро работали новички-непрофессионалы. Само управление Петроградского уголовного розыска было ничтожно мало: на город с населением более миллиона человек в 1919 году сотрудников угро числилось: оперативная честь - 213 человек, “летучий отряд” - 250 человек, секретная служба - 26 человек, в питомнике служебно-розыскных собак работало 18 сотрудников... Начальником уголовного розыска был Александр Васильевич Ульянов, рабочий-большевик с фабрики “Скороход”. При всём уважении к этому человеку, следует всё же признать, что борьба с профессиональной преступностью несколько отличается от производства галош и сандалий...

Впрочем, надо отдать должное: новый оперативный состав уголовного розыска делал всё, что мог. Недостаток специальных знаний и навыков сотрудники компенсировали напористостью, отчаянной смелостью, умением внедряться в ряды преступного мира под видом “своих” (рабочим, крестьянам, матросам и солдатам это было легче, чем дореволюционным сыскарям-интеллектуалам). Кроме того, обстановка требовала зачастую быстрых, решительных, жёстких действий.

Для подавления преступности рабоче-крестьянская милиция и уголовный розыск пользовались и так называемыми неправовыми методами. Например, 17 февраля 1919 года Петроградский Совет принимает постановление “О борьбе с бандитизмом”, где в качестве превентивной меры предусматривалась изоляция всех уголовников, независимо от того, совершили они преступления или нет. (Диктовалось это ещё и военным положением в связи с приближением к городу войск белогвардейского генерала Юденича).

1. Всех граждан с уголовным прошлым изолировать в лагеря особого назначения в административном порядке. Принадлежность к уголовному элементу, подлежащему изоляции, определяется регистрацией в уголовном розыске.

2. Отделу управления в спешном порядке поручить открыть несколько лагерей особого назначения, куда можно было бы заключить уголовный элемент и откуда невозможны были бы побеги. Для приспособления к таким лагерям отделу управления рекомендуются помещения бывшей тюрьмы “Кресты” и Дерябинской тюрьмы.

Из постановления Петросовета “О борьбе с бандитизмом”

Однако даже такая мера не принесла желаемых результатов. Для того, чтобы хотя бы приблизительно представить размах, который приобрели в Петрограде кражи, достаточно одного факта: в 1919 году уголовному розыску удаётся раскрыть подпольную фабрику по переделке краденых вещей под весёлым названием “Шурум-бурум”, где работало... около 200 портных! За этот же год закрыто и разгромлено более 600 притонов и игорных домов - традиционного места сбора профессиональных уголовников.

Не оставались в долгу и распоясавшиеся “уркаганы”. Особо доставалось представителям милиции, которых уголовники ненавидели не менее люто, чем старорежимных “фараонов”. Московская банда Николая Сафонова по кличке Сабан, например, только 24 января 1919-го года убила 16 постовых милиционеров. Но не щадили и обывателей. Павел Морозов, который возглавил ту же банду после гибели Сабана, за короткий срок совершил с подельниками несколько десятков ограблений и 30 убийств. Такого А. Кошко со своими соратниками не могли представить и в страшном сне!

эффективной борьбе против криминальных элементов мешало отсутствие реального взаимодействия правоохранительных органов. Рабоче-крестьянская милиция (формально созданная 28 октября 1917 года, но лишь в октябре 1918 получившая наконец инструкцию о принципах своей деятельности) подчинялась местным Советам и Народному комиссариату по внутренним делам; уголовный розыск находился в ведении Народного комиссариата юстиции. Самый мощный, страшный и безжалостный карающий орган - Всероссийская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК), созданная 7 декабря 1917 года и возглавляемая Феликсом Эдмундовичем Дзержинским, - действовала при Совете Народных Комиссаров РСФСР. Со стороны ВКП(б) её курировал Иосиф Виссарионович Сталин.

Только в начале 1919 года происходит фактическое объединение всех этих структур в единый кулак. 10 января специальным декретом уголовный розыск из ведения НКЮ передаётся в НКВД - то есть происходит его слияние с милицией. Что касается чекистов, то они продолжают самостоятельно бороться с контрреволюцией (подлинной и мнимой). Однако свою тяжёлую длань кладут на плечо “братьям меньшим”. Выступая на московской конференции ВЧК, Феликс Дзержинский требует от работников органов государственной безопасности, чтобы они деятельно помогали милиции громить криминальный мир:

- Разделения двух органов - милиции и ВЧК - быть не может!

Чекисты принимают эти слова как руководство к действию. Причём помощью “со стороны” дело не ограничивается. Органы милиции начинают укрепляться чекистскими кадрами. “Испытанные товарищи” приходят как на руководящие посты, так и на оперативную работу.

Чтобы понять, что это значило, надо иметь хотя бы отдалённое представление о ЧК. Обосновавшись с 1918 года на Лубянке, 2, в здании бывшего страхового общества “Россия”, это учреждение наводило ужас на всю страну. Формально ВЧК не имела право расстреливать. Фактически - пускать оружие в ход для чекиста было так же естественно, как высморкаться. Оправданием любых действий “парней в кожаных куртках” было то, что они “ведут борьбу с контрреволюцией”. А цель - оправдывает средства. Порой даже большевистская власть хваталась за голову, когда бравые чекисты вершили свои расправы. Так, Совет рабоче-крестьянской обороны в 1918 году издал постановление “О проводимых ВЧК арестах ответственных служащих и специалистов”, где посетовал, что чекисты хватают всех без разбора, без предъявления обвинений и без оповещения руководства предприятий. Всё это приводит к дестабилизации производства! Вот такой размах...

Любопытно в этом отношении свидетельство самого Феликса Эдмундовича. По его словам, служить в органах могут только святые или подлецы. “Но святые покидают меня, а остаются одни подлецы” - заключил Дзержинский. Он знал, что говорил. Ведь под его началом служило и немало... уголовников! Вспомним хотя бы отрывок из романа “Архипелаг ГУЛАГ”. Солженицын рассказывает о том, как сам “железный Феликс” защищал на суде своего проворовавшегося приятеля Косырева:

Какие свидетели приехали в Трибунал! - заместитель председателя ВЧК товарищ Петерс - и даже сам Феликс Эдмундович прибыл, встревоженный... Он проникновенно свидетельствует в защиту ни в чём не виновного Косырева, в защиту его высоких моральных, революционных и деловых качеств... Биография его (Косырева.- А.С.) выявляет недюжинную волю. До революции он был судим несколько раз - и всё больше за убийство: за то, что (в Костроме) обманным образом с целью грабежа проник к старушке Смирновой и удушил её собственными руками. Потом - за покушение на убийство своего отца и убийство сотоварища с целью воспользоваться его паспортом. В остальных случаях Косырев судился за мошенничество...”

Если такие приятели были у “железного Феликса”, что же говорить о рядовых защитниках закона?

Но уж что чекисты умели, так это быстро и безжалостно расправляться с врагами. Кто бы они ни были - хоть “буржуи”, хоть “уркаганы”. В работу милиции они внесли принцип шерифов Дикого Запада: “Сначала стреляй, потом спрашивай, как зовут”.

В уголовном розыске “парни в кожаных куртках” создают два отряда: “особый” - по борьбе с опасными преступлениями (убийства, налёты, грабежи и пр.) и “летучий” - по борьбе со спекулянтами, карманниками, “шнифферами” (взломщиками сейфов) и другими правонарушителями.

Направление было определено. Нужны были отчаянные, жёсткие, бескомпромиссные “люди дела”. Они подбирались не только из чекистов. В обстановке первых послереволюционных лет найти таких “боевиков” не составляло особого труда. Одна из легендарных фигур - начальник уголовного розыска Петрограда с 25 декабря 1919 года, балтийский матрос Владимир Александрович Кишкин. Он принимал личное участие в задержании особо опасных преступников, в разгромах банд. Таких вооружённых схваток у него было более ста. В одной из схваток с бандитами он был ранен и потерял правый глаз, но такой вид ещё больше устрашал уголовников. Агент уголовного розыска тех лет И.В. Бодунов вспоминает:

...О его необычайной храбрости по городу и губернии ходили легенды. Он был худощав, на правом глазу чёрная повязка, на голове лихо сидела бескозырка, а на ленточке бескозырки красовалось название миноносца “Грозящий”. Неизвестно, спал ли он когда-нибудь. У него не было ни семьи, ни дома. Жил он одними только делами, мыслями о революции и действиями. Ничего не боялся. Зато как же боялись его! Его бесстрашие действовало гипнотически. Налётчикам, бандитам, ворам и убийцам казалось, что пуля его не берёт. Может быть, потому, что верили - попасть в Кишкина невозможно, промахивались лучшие стрелки из главарей шаек, такие, как Белка, Чугун, Ванька Сибиряк, Дрозд и др. А он, во весь рост, размахивая браунингом, вёл на их убежища оперативных сотрудников, и легендарная его слава, его бесстрашие подавляли преступников, сеяли среди них панику, лишали надежды на спасение” (цит. по М. Скрябин, И. Савченко. “Непримиримость”).

Ил. №2: М. Скрябин. “Непримиримость”, вкладка между стр. 64-65, третья стр., фото В. Кишкина.

Дать подпись - “Легендарный Кишкин”.

Усилия “кожаных курток” и “красных милиционеров” очень быстро стали давать свои плоды. Это было открыто признано на 3-м Всероссийском съезде заведующих отделами управлений внутренних дел исполкомов, который проходил с 20 по 31 января 1920 года в Москве. Съезд отдал должное роли чекистов в организации разгрома уголовного мира и предложил Наркомвнуделу выработать положение, которое согласовывало бы действия уголовного розыска с работой ЧК и других правоохранительных органов. После введения этого положения уголовный розыск был реорганизован и стал ведущей службой органов внутренних дел в борьбе с профессиональной преступностью.

Одним из важнейших решений съезда была отмена запрета принимать на службу в угро специалистов розыскного дела, служивших в царской полиции!

Впрочем, негласно этот запрет давно нарушался: в Петроградском уголовном розыске, например, работало более сотни старых “спецов”. Из них была создана специальная оперативная группа, занимавшаяся разработкой тактики борьбы с профессиональной преступностью. Более того: было создано научно-справочное, регистрационное и дактилоскопическое бюро, которое возглавлял специалист сыска с дореволюционным стажем Алексей Андреевич Сальков. Бюро имело прекрасную фотолабораторию, кабинет научно-судебной экспертизы, разрабатывало методы розыска преступников и опознания убитых уголовников по татуировкам...

Но это всё делалось питерскими сыщиками до сих пор на свой страх и риск. Теперь же, на съезде, было официально признано, что без людей, до тонкости знающих сыскное дело, невозможно достичь высоких результатов - каким бы ни был энтузиазм дилетантов.

Результаты не замедлили сказаться. В том же Питере уже за десять месяцев 1920 года были ликвидированы 32 банды налётчиков, задержаны 4066 рецидивистов и 6406 бандитов! Уверенность преступного мира в своём всесилии серьёзно пошатнулась...

постепенно страна переходила на мирные рельсы. Работники правоохранительных органов, в том числе угро, накапливали опыт, набирались профессионализма. 2 марта 1922 года в Москве состоялся 1-й съезд начальников губернских управлений милиции и уголовного розыска. Главной темой было совершенствование деятельности уголовного розыска, создание школ и курсов по подготовке высококвалифицированных специалистов. Наступало время новой экономической политики - нэпа. Теперь уже в борьбе с уголовщиной было недостаточно тяжёлого кулака и меткого маузера. Требовалось работать и головой...

В мае 1922 года создаётся Управление уголовного розыска республики в НКВД. Организуются курсы для обучения новичков. В программу входят техника уголовного розыска, основы дактилоскопии, судебная медицина, изучение уголовного и уголовно-процессуального кодексов и т.д.

Следом создаются вечерние школы для всех сотрудников уголовного розыска. Преподают здесь специалисты с дореволюционным стажем. Изучаются все виды преступлений, методы опроса, ареста, обыска, научные приёмы уголовного розыска - фотография, дактилоскопия, словесный портрет, экспертиза; самооборона - приёмы джиу-джитсу и удары бокса и проч.

Советская власть постепенно сменяет гнев на милость. Многие из старых специалистов награждаются и восстанавливаются в правах гражданства. В отношении бывших полицейских царской России - шаг беспрецедентный!

Наконец, важную роль играло и материальное поощрение сотрудников угро, а также постоянное внимание со стороны властей по отношению к милиции. В 1922 году сотрудникам уголовного розыска установили новую заработную плату, значительно превышавшую прежнюю (до этого милиционеры получали намного меньше, чем рабочие и служащие). Кроме того, агентам угро стали выплачивать отчисления от стоимости разысканного имущества: правительственных и кооперативных учреждений и предприятий - 10 процентов, частных лиц - 15 процентов.

Ввиду отсутствия достаточных средств на хозяйственные и оперативные расходы по производству розысков краж и неимения в распоряжении уголовного розыска сумм на выдачу премиального вознаграждения за успешную работу по розыскам преступников и похищенного ими имущества и ценностей Петроградский губернский исполком постановляет: предоставить начальнику уголовного розыска в Петрограде и начальникам уездных отделений уголовного розыска Петроградской губернии право получения процентного вознаграждения за разысканное и возвращённое имущество и ценности. Полученные суммы расходовать только на выдачу вознаграждений наиболее отличившимся работникам уголовного розыска, на хозяйственные, оперативные и технические нужды розыска.

Из постановления Петроградского губернского Совета на основании постановления СНК РСФСР

В результате всех перечисленных мер к концу 1922 года в целом по стране количество тяжких преступлений постепенно пошло на убыль.

"СОЦИАЛЬНО БЛИЗКИЕ"

Мы уже упоминали, что часть профессиональных уголовников попала в особую милость у новой власти. Были среди них и убийцы, и насильники, и грабители... Конечно, при упоминании о “благородных разбойниках” мгновенно всплывают в памяти фамилии легендарных Котовского и Камо (Тер-Петросяна). Но вокруг этих имён хотя бы создан романтический ореол, они действительно были личностями выдающимися, неординарными. Например, Григорий Котовский терпеть не мог профессиональных уголовников, в том числе и “авторитетов”, так называемых “иванов”. В тюрьмах и на каторге у него были постоянные стычки с “уголовными”. Там, где появлялся Котовский, прекращались грабежи арестантов и поборы со стороны “шпаны”, “бродяг”. В 1906 году в Кишинёвской тюрьме он подчинил своей воле самых отъявленных босяков. Дольше всех сопротивлялся огромный верзила - главарь уголовников Загари. Несколько раз он пытался напасть на Котовского, но тот демонстрировал браунинг, переданный ему с воли, и охлаждал пыл “амбала”. Всё же однажды уркаганам удалось неожиданно напасть на будущего легендарного командарма. От смерти его отделяло несколько мгновений (по рассказам очевидцев, Загари уже занёс над своим недругом нож). Однако помощь других арестантов подоспела вовремя. В завязавшейся драке погибло несколько человек, в том числе и сам Загари. В 1908 -Николаевской каторжной тюрьме он отменил так называемый налог “на камеру” в пользу тюремной уголовной верхушки. На каторге в Горном Зеретуе Котовский вступает в поединок с шайкой уголовника Васьки-Козла (возможно, не Козла, а Козлятника, как называли до революции опытных воров, обучавших “ремеслу” малолеток). Правда, до крови не дошло: к тому времени Котовский был у каторжан в огромном авторитете благодаря постоянной борьбе против начальства и отстаивания интересов “униженных и оскорблённых”.

Кроме того, “благородный разбойник” до конца дней своих не мог простить “иванам” предательских действий, из-за которых был сорван его побег из Кишинёвского тюремного замка. Всё шло по плану, внутренняя охрана была тихо обезоружена, внешняя понятия не имела, что в тюрьме - бунт... И в самый ответственный момент несколько уголовников, наплевав на все инструкции, воспользовались суматохой, влезли на тюремную стену и спрыгнули на улицу. Побег был обнаружен, охранники подняли стрельбу... С тех пор Котовский с презрением упоминал об уголовной “шпане”.

Однако нередко именно подобного рода уголовные “деятели” в первые послереволюционные годы пробивались на командные должности в Красной Армии. Начальник Ростовской судебно-уголовной милиции капитан Таранский писал в июне 1918 года: “...У нас в картотеке до сих пор числятся те, кто стали ныне наркомами в Москве”. Но особенно много так называемого преступного элемента было среди рядового состава. Диву даёшься, когда знакомишься с обитателями мест заключения начала 20-х годов. Огромное количество убийц, грабителей, воров с оружием в руках во время гражданской войны защищало Республику Советов:

“Выйдя на свободу, С. поступает в один из лихих партизанских отрядов Сибири, действовавших тогда против Колчака. Провоевав несколько лет, был демобилизован... Возвращается к своей преступной карьере, но уже в гораздо большем масштабе. С. объединяет вокруг себя других, более слабых, но также ищущих лёгкой наживы и беспечной жизни людей”. Этот преступник совершил множество ограблений и краж, сопровождавшихся убийствами и изнасилованиями.

Другой арестант в 1917-м году поступает добровольцем в Красную Армию и едет сражаться на восточный фронт. После демобилизации сближается с преступным миром, совершает ряд разбоев и убийств.

Легенда уголовного мира тех лет, убийца Петров-Комаров, в течение двух лет убивший 29 человек с корыстными целями, в 1917-м году вступил добровольцем в Красную Гвардию, здесь он научился грамоте, дослужился до должности взводного командира и участвовал в боях” (см. М.Гернет. “Преступный мир Москвы” , 1924 год).

И таким примерам несть числа. Конечно, далеко не все уголовники с дореволюционным стажем сделали себе карьеру при новой власти. Как сейчас принято говорить, менталитет не тот. По-русски - не та закваска. (Собственно, об этом свидетельствуют и примеры, приводимые профессором Гернетом). Однако возникшая вскоре “теория” о “социально близких” новой власти уголовниках оказалась живучей не в последнюю очередь и потому, что среди представителей этой самой власти нередко встречались уголовные преступники.

Другая Часть профессионального уголовного сообщества вместе с отступавшими частями Белой Армии эмигрировала за кордон. В основном речь идёт о преступниках высокого класса: марвихерах, городушниках-шопенфилерах (обкрадывавших дорогие модные магазины), “медвежатниках” (взломщиках сейфов), мошенниках-фармазонщиках и проч.

Зато ряды криминального мира пополнили люди, прежде не имевшие связей с преступным миром. Многие из них в гражданскую тоже воевали на стороне большевиков, но в новой жизни не нашли себе места, привыкнув к насилию и не имея никаких других профессиональных навыков. В основном это были не опытные рабочие, а мелкие ремесленники и люмпены, соблазнённые в своё время лозунгом большевиков “Грабь награбленное!”. Подавив сопротивление “экспроприаторов”, они просто начали претворять этот лозунг в жизнь, поняв его слишком буквально.

Мы не зря подчёркивали выше, что многие преступники пришли в мирное время в правоохранительные органы. Это привело к ситуации, когда зачастую грань между уголовником и тем, кто призван с ним бороться, оказывалась настолько зыбкой, что её легко можно было пересечь. Вспомним, например, знаменитого Леонида Пантёлкина - Лёньку Пантелеева, который начинал рядовым сотрудником ГПУ, а кончил известным на всю Россию бандитом, на котором “висело” немало грабежей и трупов. В качестве иллюстрации можно привести и дело “степных дьяволов” - банды, которая орудовала в окрестностях Ростова с 1920-го по 1923-й годы. В Батайске, Койсуге, Кущёвке, Степной были совершены десятки ограблений и убийств. Вооружённые бандиты нападали на поезда, грабили подводы, в марте 1922-го года убили 18 работников Батайской трудовой артели, похитив 386 пудов пшеницы, огородные семена и ... одежду убитых!

Во главе банды стоял Василий Бессмертный. В первую мировую войну, будучи денщиком, он совершил убийство, но сумел замести следы преступления. После революции пошёл в Красную Армию, потом - в батайскую милицию. Но здесь Бессмертный связался с бандитами, помогая им планировать и проводить операции. В 1921-м году ДонЧК заподозрила Бессмертного и арестовала его. Однако ему удалось бежать из подвалов ростовской ЧК, и после этого бывший милиционер сам возглавил банду. “Степных дьяволов” долго не могли ликвидировать. И в первую очередь потому, что среди них было немало бывших военнослужащих (в том числе красноармейцев), так что чекистам приходилось иметь дело не просто с бандой, а с хорошо организованной боевой единицей. Разгромили банду только в июле 1923-го года.

Подобное взаимопроникновение не могло не сказаться на психологии и мировоззрении как преступного мира, так и новой власти. Эта психология послужила основой для создания теории так называемых “социально близких элементов”. Этим термином Советская власть определяла представителей профессионального криминального сообщества дореволюционной России. Большевики, основываясь на доктринёрски понятом марксистском учении о классовой борьбе, выдвинули тезис о том, что в условиях, когда власть перешла в руки эксплуатируемых классов, исчезает социальная подоплёка преступности. Прежде, в эксплуататорском обществе, преступник нарушал закон, тем самым выступая против ненавистной системы, которая угнетала человека. Он не хотел быть рабом и выбирал путь стихийного протеста - путь преступления. Веками мечта народа о справедливости воплощалась в образах “благородных разбойников” - Стеньки Разина, Емельки Пугачёва и т.д.

Теперь, когда социальная справедливость восстановлена, по мере продвижения к социализму будет постепенно исчезать и уголовная преступность. “Уркаганы” найдут своим силам и способностям достойное применение. Тем более в новом обществе не будет разделения на богатых и бедных. Важно не наказывать преступника, а помочь ему найти себя, своё место в жизни, реализовать скрытые способности, таланты... Уголовники в большинстве своём вышли из низов народа. Поэтому они социально близки революционной власти, с ними легко найти общий язык. Они - “свои”, в отличие от “буржуев”, живших всегда чужим трудом, не знавших горя и нужды.

Далее мы увидим, чего стоили все эти утопические теории. Справедливости ради стоит заметить: возможно, в том идеальном социалистическом обществе, которое рисовалось по рассказам большевиков, преступников действительно было бы легче вернуть в лоно честной жизни. Но ведь эта сказка с первых шагов была втоптана в грязь. Сразу же появились и богатые, и бедные; власть не помогала трудовому человеку, а грабила его, если он не соглашался с ней - гноила и уничтожала. Впрочем, это уже - отступление от темы.

МИШКА, МИШКА, ГДЕ ТВОЯ УЛЫБКА...

Особого внимания заслуживает в свете сказанного выше “героическая фигура” знаменитого разбойника, временного “попутчика” революции Мишки Япончика - Мойсея Вольфовича Винницкого, сына мещанина Меера Вольфа Мордковича-Винницкого и его жены Добы Зельмановны. По словам многих, именно с него Исаак Бабель позже написал блестящего Беню Крика - героя “Одесских рассказов”. Впервые юный Мойша взялся за оружие 18 октября 1905 года. Накануне государь император Николай Александрович подписал манифест о создании Государственной Думы и даровании любезному народу всевозможных свобод. Однако часть “любезного народа” восприняла подобный шаг как слабость царя, уступившего “полякам и жидам” (имелась в виду революция 1905 года). В революционных левых партиях, надо признаться, и в самом деле было немало еврейской и польской молодёжи. Часть из них восприняла призрачные царские “свободы” несколько своеобразно: в клочья раздирали портреты императора, сжигали российские государственные флаги, забрасывали камнями городовых и избивали даже армейских офицеров - с одного сорвали и растоптали в грязи маньчжурскую папаху, с другого сорвали боевые ордена... Возможно, именно это явилось причиной того, что на следующий день после провозглашения манифеста в Одессе вспыхнул крупнейший еврейский погром.

Однако погромщиков встретили дружные залпы ружей и наганов еврейского отряда рабочей самообороны. Рядом со взрослыми в первых рядах был четырнадцатилетний Мойша Винницкий. После отпора дружинники самообороны сдали оружие своим старшим. Все - за исключением юного Мойши. Боевые свойства револьвера системы “наган” произвели на него настолько сильное впечатление, что мальчуган решил оставить себе эту безделушку - на память. Вскоре Мойша покинул лавочку по изготовлению матрасов господина Фаберова и примкнул к одной из одесских шаек, связаных с анархистской группой “Молодая воля”. Именно здесь ему дали кличку Мишка Япончик - за узкий разрез глаз. А через некоторое время Япончик попадается на “деле” и получает десять лет тюрьмы - срок огромный, учитывая несовершеннолетие преступника. Освободился он по амнистии Временного правительства в 1917 году. И сходу начал крепко “шухерить”.

Следует отметить, что поначалу Мишка хотел оставаться вне политики. Более того: ему даже по душе была именно власть “белых” - с дорогими магазинами, лавочками, казино, банками, борделями, ресторанами... Здесь было чем разжиться. Не то что при “красных”! Когда “белые” выбили “красных” из Одессы, Мишка почувствовал себя королём. И даже направил благосклонное письмо хозяину города генералу Гришину-Алмазову: “Мы не большевики, не гайдамаки. Мы - уголовные. Мы офицеров трогать не будем - не трогайте же и нас!” Генерал возмутился до невозможности и организовал травлю “благородного разбойника”, подключив к делу контрразведку.

И вот тогда Япончик объявил “крестовый поход” на офицерскую “контру”. Особо доставалось офицерам-отпускникам. Бандиты убивали их, так сказать, бескорыстно (что взять с пьяненького, прокутившего всё в ресторане?) - просто “в назидание”. Япончик называл такие убийства “тихими погромами”. Уголовного “авторитета” боялся даже сам Гришин-Алмазов. Он всегда мчался по одесским улицам на полном газу: Мишка клятвенно пообещал ему “пулю на повороте”. Впрочем, дуэль Алмазова с Япончиком не окончилась ничем. В конце концов генерал бежал к Колчаку, но застрелился по дороге, когда в Каспийском море его шхуну стал настигать катер под красным флагом.

С “красными” у Япончика тоже не сразу сложились отношения. Сначала его здорово потрепал не менее легендарный одесский чекист Осип Шор (с него Ильф и Петров писали Остапа Бендера). В очередной приход “красных” в 1918 году Шор только в течение одной недели устроил три облавы подряд, которые стоили “япончатам” девяти бандитских жизней. В ответ уркаганы устроили покушение на чекиста, но, перепутав, убили его брата - талантливого молодого поэта Анатолия Шора (Фиолетова). Правда, вскоре “красные” вновь оставили Одессу, так что и эта дуэль окончилась для Япончика благополучно.

Короткий и непродолжительный роман с Советской властью завязался у “социально близкого” Мишки Япончика летом 1919 года. Белые откатились от Одессы-мамы, оскорбив бандита в лучших чувствах: незадолго перед этим, уверовав в стабильность установившегося режима, он вбухал огромные деньги в приобретение на Мясоедовской, 1 шикарного ресторана с казино и борделем... Чтобы сохранить своё имущество, Мишка, опережая возможные негативные действия со стороны “красных”, обращается с предложением своей помощи новой пролетарской власти - непосредственно в особый отдел ВЧК при 3-й Украинской Красной Армии. Дескать, так и так, всегда был ярым противником самодержавия, с оружием в руках боролся в еврейских отрядах против черносотенцев, прошёл, как и многие большевистские товарищи, суровую школу царских тюрем, против белогвардейщины, между прочим, боролся - за его голову было назначено сто тысяч... Готов сформировать батальон особого назначения из надёжных ребят, брошенных проклятым царским режимом на дно общества, но с восторгом принявших октябрьскую революцию, указавшую им верный путь и всё такое прочее! В ЧК обрадовались: готов - создавай! Хоть Махно, хоть Япончик, хоть чёрт - против белых гадов любая сволочь подходит.

Под началом Япончика к тому времени была огромная уголовная армия. Под его знамёна валом повалили все одесские уркаганы. Батальон сходу перерос в полк. Очевидец этих событий, певец Леонид Осипович Утёсов, вспоминал:

“Двор казармы полон. Митинг по случаю организации полка. Здесь “новобранцы” и их “дамы”. Крик, хохот - шум невообразимый. На импровизированную трибуну поднимается Мишка. Френч, галифе, сапоги.

Мишка пытается “положить речь”. Он даже пытается агитировать, но фразы покрываются диким хохотом, выкриками, и речь превращается в диалог между оратором и слушателями.

- Братва! Нам выдали доверие, и мы должны высоко держать знамя.
- Мишка! Держи мешок, мы будем сыпать картошку.
- Засохни. Мы должны доказать нашу новую жизнь. Довольно воровать, довольно калечить, докажем, что мы можем воевать.
- Мишка! А что наши бабы будут делать, они тоже захочут кушать?
- А воровать они больные?

...Мишка любит водить свой полк по улицам Одессы. Зрелище грандиозное. Впереди он - на серой кобыле. Рядом его адъютант и советник Мейер Герш - Гундосый. Слепой на один глаз, рыжебородый, на рыжем жеребце. Позади ватага “перековывающихся”.

Винтовки всех систем - со штыком в виде японских кинжалов и однозарядные берданки. У некоторых “бойцов” оружия вовсе нет. Шинели нараспашку. Головные уборы: фуражки, шляпы, кепки.

Идут, как попало. О том, чтобы “идти в ногу”, не может быть и речи. Рядом с полком шагают “боевые полковые подруги...” (“С песней по жизни”)

Когда под началом отчаянного одесского уголовника набралось больше двух тысяч штыков, пеструю гвардию преобразовали в 54-й Украинский Советский полк и, назначив комиссаром анархиста Александра Фельдмана, отправили на фронт. На прощальном параде и митинге в здании консерватории комендант города П. Мизикевич от имени Совета обороны вручил Япончику дорогую, в золоте и камнях, генеральскую шашку. На концерт в честь “героев” пригласили лучших одесских артистов - в том числе Леонида Утёсова. А после концерта Мишка снова произнёс яркую, прочувствованную речь - полную жаргонных слов и цветистой брани. Утёсов вспоминал:

“Не только я, но ни один опытный писатель-профессионал не сумел бы передать его речь, настолько она далеко выходила за пределы литературы. Даже такой великолепный мастер, как Бабель, в своё время очень увлекавшийся языком этих людей, многое в своих рассказах вынужден был смягчить и прикрасить” (“С песней по жизни”).

Поначалу судьба улыбнулась “красному бандиту”. Его бойцы с налёта заняли какой-то хуторок и устроили грандиозную “гужовку” - шумную пьянку под звуки полкового оркестра (гордость Япончика). Зато на следующий день в столкновении с противником уголовники были наголову разбиты и опрокинуты. Они позорно бежали, подставив под удар соседние подразделения. Белые едва не прорвали фронт, красные понесли огромные потери. Перепуганные уркаганы отказались возвращаться на передовую, требуя, чтобы их отправили назад, в Одессу. Этого ни командир 45-й стрелковой дивизии Иона Якир, ни командир 2-й кавбригады Григорий Котовский (давно уже презиравший и ненавидевший как уголовный мир в целом, так и Япончика персонально) стерпеть не могли. Судьба великолепного бандита была решена...

Вставка

Одесскому окружному комиссару

по военным делам

ДОКЛАД

4-го сего августа 1919 года я получил распоряжение по станции Помошная от командующего внутренним фронтом т. Кругляка задержать до особого распоряжения прибывающего с эшелоном командира 54-го стрелкового Советского Украинского полка Митьку Японца.

Во исполнение поручения я тотчас же отправился на станцию Вознесенск с отрядом Воскресенского отдельного кавалерийского дивизиона и командиром названного дивизиона т. Урсуловым, где распорядился расстановкой кавалеристов в указанных местах и стал ожидать прибытия эшелона.

Ожидаемый эшелон был остановлен за семафором. К остановленному эшелону я прибыл совместно с военруком, секретарем и командиром дивизиона и потребовал немедленной явки ко мне Митьки Японца, что и было исполнено.

По прибытии Японца я объявил его арестованным и потребовал от него оружие, но он сдать оружие отказался, после чего я приказал отобрать оружие силой.

В это время, когда было приступлено к обезоруживанию, Японец пытался бежать, оказал сопротивление, ввиду чего и был убит, выстрелом из револьвера, командиром дивизиона...

Уездвоенком М. Синюков”

(Цитируется с сохранением стилистических особенностей оригинала)

Так закончил дни знаменитый Мишка Япончик, чтобы продолжить свою жизнь в образе бессмертного Бени Крика... "КАМОРРА

НАРОДНОЙ РАСПРАВЫ":
РУССКАЯ "МАФИЯ"
ПЕРВЫХ ЛЕТ РЕВОЛЮЦИИ

МИР “УРКАГАНОВ” пополнился не только “красным набором”. Не менее (а скорее, более) значительной силой, на время изменившей характер российского социального “дна”, стали представители разгромленного белого движения, а также другие выходцы из так называемых “имущих классов”. Многие не успели, некоторые не захотели эмигрировать с остатками белых войск. Влиться в новую жизнь и смириться с нею эти люди не желали: слишком сильно ненавидели они власть “быдла”, которая физически уничтожала цвет нации.

Надо сказать, для такой ненависти были все основания. “Мы не ведём войны против отдельных лиц. Мы уничтожаем буржуазию как класс” - писал чекист Мартин Лацис (настоящее имя - Ян Судрабс) в газете “Красный террор” 1 ноября 1918-го года. Правда, Ленин резко осудил ретивого латыша, заявив: “...вовсе не обязательно договариваться до таких нелепостей, которую написал в своём казанском журнале “Красный террор” товарищ Лацис...” (ПСС, т.37, стр.110). Но и сам Владимир Ильич в своих статьях и выступлениях слишком часто договаривался до таких же “нелепостей”. Впрочем, достаточно было и общих намёков, чтобы в “низах” их “творчески развили”. Так, в своей статье “Как организовать соревнование?” Владимир Ильич выражается достаточно ясно: “Беспощадное военное подавление вчерашних рабовладельцев и своры их лакеев - господ буржуазных интеллигентов”. Если читатель не совсем чётко представляет себе, что такое “военное подавление”, разъясним более доходчиво и на ярких примерах.

Во время гражданской войны карательные мероприятия по отношению к “буржуям” осуществляли не только органы, созданные в соответствии с законодательными актами (до 1919-го года ВЧК имела право внесудебного решения дел, с 17 февраля 1919-го года приговоры врагам революции выносили революционные трибуналы). Практика была куда проще и многообразнее. Так, во время многочисленных попыток утвердить власть Советов на Дону буквально озверевшие революционеры возвели террор в абсолют. Они были совершенно убеждены в том, что расстрел противника (необязательно военного, даже всего лишь идеологического) является средством защиты. Что касается определения “противников”, здесь царил полный произвол.

Ситуация осложнялась тем, что революционные войска, которые несли с собой новые порядки, были неоднородны: красногвардейцы, солдаты, матросы, латышские стрелки, анархисты различного толка и пр. Эти вооруженные формирования в свою очередь распадались на союзы, группы, которые яростно боролись между собой за власть и не признавали никаких законов.

В конце апреля - начале мая 1918-го года, когда на донскую землю вступили красные войска (в феврале Дон покинули остатки Добровольческой армии), на население обрушилась лавина грабежей, арестов, расстрелов. Казни совершались круглосуточно, в многочисленных “штабах”, на улицах и в домах, на виду у публики и без свидетелей... Безнаказанность и вседозволенность пробуждали в людях самые низменные инстинкты - злобу, зависть, звериную жестокость. Смерть многих жертв была мученической: их кололи штыками, рубили саблями, топтали копытами лошадей. Нередко толпа опьяненных кровью люмпенов глумилась над трупами. Возраст в расчёт не принимался, поэтому убивали и подростков 13 - 16-ти лет.

Но и “законная” власть в виде ЧК свирепствовала, стремилась утопить “врагов революции” в крови. Особой ненавистью пылали чекисты к представителям науки и культуры, не говоря уже о государственных чиновниках. Тот же Лацис писал:

Не ищите никаких доказательств какой-либо оппозиции Советам в словах или поступках обвиняемого. Первый вопрос, который нужно выяснить, это к какому классу принадлежит подсудимый и какое у него образование.

Понять такое отношение нетрудно, если вспомнить фразу Дзержинского о том, что его окружают одни подлецы. Добавим, что в ЧК было к тому же немало физически и психически ущербных людей, извращенцев и садистов, истерических маньяков и наркоманов. Как мы уже отмечали, нередко это были “блюстители закона” с мрачным криминальным прошлым.

В харьковской “чрезвычайке” “товарищ Эдуард” и его подручный каторжник Саенко подвергали жертвы чудовищным пыткам. После изгнания большевиков из Харькова следователи Добровольческой армии обнаружили в подвалах ЧК множество так называемых “перчаток” - человеческой кожи, содранной с рук вместе с ногтями. Кроме того, на трупах были обнаружены следы страшных операций над половыми органами. Лучшие харьковские хирурги не смогли понять смысла этих издевательств. Они лишь предположили, что это может быть разновидностью китайских пыток, по своей болезненности превышающей всё доступное человеческому воображению. На трупах бывших офицеров были вырезаны ножом или выжжены на плечах погоны, на лбу - пятиконечная звезда, были отрезаны носы, губы, уши...

В Николаеве чекист Богбендер с каторжниками-матросами и двумя помощниками-китайцами замуровывал живых людей в каменные стены.

В Киеве “чрезвычайкой” управлял сам идеолог “красного террора” латыш товарищ Лацис. В одном из подвалов ЧК был устроен своеобразный “театр”: расставлены мягкие кресла для любителей кровавых зрелищ, а на сцене проводились казни. Помощницы Лациса “товарищ Вера” и Роза Шварц выкалывали жертвам глаза (или выжигали их папиросами), забивали под ногти гвозди, выжигали кресты...

Вообще фантазия чекистов была болезненно-безграничной. Они закапывали людей заживо, сдирали с живых кожу (для чего предварительно бросали их в кипяток) и выбрасывали на мороз, раскалывали молотом головы и извлекали мозги, бросали в корабельные топки, с удовольствием слушая вопли и вдыхая запах горящей плоти, пинцетами вытягивали жилы, в бочках с вбитыми острием внутрь гвоздями скатывали с горы - и тому подобное.

Такая политика, направленная на физическое уничтожение “классовых врагов”: буржуазии, дворянства, интеллигенции и других - сыграла свою жуткую роль. Она выбила этих людей из привычной колеи, ожесточила многих из них, привела к частичной люмпенизации. Наиболее волевые и пострадавшие от репрессий перешли к активному сопротивлению. Это были прежде всего кадровые офицеры. Люди с большим военным опытом, с навыками ведения боевых действий, умелые организаторы и руководители, они влились в ряды российского уголовного мира.

впрочем, объективность заставляет нас сделать важное уточнение. Дело в том, что активное проникновение бывших царских офицеров в российскую криминальную среду началось не только во время и после гражданской войны. На самом деле многих выбила из колеи уже февральская революция и установившиеся в стране хаос и безвластие. Вот несколько примеров из криминальной жизни Петрограда 1917 года.

В городе и губернии действовало немало шаек и банд, во главе которых стояли бывшие царские офицеры. Например, в паре с уже известным нам налётчиком Дружем по кличке Адвокат (ограбившим кассу игорного дома, что послужило поводом для создания уголовной полиции Временного правительства) “работал” барон Краверский. Хорошие напарники: потомственный дворянин и профессиональный уголовник, трижды побывавший на каторге!

В Выборгском районе орудовала шайка из тридцати пяти человек, которой руководил бывший прапорщик 46-го кавалерийского полка Дудницкий. Уголовники грабили склады. При обыске в квартире Дудницкого обнаружили два револьвера, именную саблю, шесть винтовок, двести золотых карманных часов, восемь мешков сахара, тринадцать ящиков сливочного масла, тридцать рогожных кулей воблы и огромное количество наличных денег. Впрочем, и перечисленные продукты в ту голодную пору ценились на вес золота.

И подобных случаев было немало. Необходимо иметь это обстоятельство в виду, чтобы не впасть в крайность и не придавать уголовным “подвигам” представителей царского и белого офицерства исключительно политический характер. Часть этих людей руководствовалась куда более низменными побуждениями - как после февральской, так и после Октябрьской революций.

“Набздюм” (вдвоём, на пару) с убийцей Даниловым грабил жителей Питера и при Временном правительстве, и при большевиках корнет Садовский. Во время налётов Данилов убивал своих жертв ударом кинжала в спину. Кинжал, отделанный серебром, был подарен Данилову корнетом - за убийство офицера Дронова, перешедшего на сторону красных.

10 января 1919 года на шоссе близ Автова банда грабителей во главе с бывшим царским офицером Жидковским-Максимовым напала на машину кассира Октябрьской железной дороги и сопровождавшего его охранника Гутницкого. Кассир и шофёр были убиты, охранник - ранен в голову. Захватив мешки с деньгами, преступники попытались скрыться, Однако, на их беду, в это время неподалеку оказались проезжавшие мимо сотрудники уголовного розыска. В завязавшейся перестрелке Жидковский-Максимов был смертельно ранен, остальные грабители сдались.

Во время обыска на квартире главаря был обнаружен тайник, где хранился целый арсенал оружия: пулемёт, 59 винтовок, 100 ящиков патронов и 23 револьвера.

И всё же на первых порах преступная деятельность представителей бывших имущих классов большей частью носила именно отчётливо выраженный политический характер. Так, в сентябре 1919 года сотрудники Петроградского уголовного розыска совместно с чекистами и работниками милиции в результате массовых обысков в “буржуазных кварталах” города изъяли из тайников и подвалов 6.625 винтовок, 141.894 патрона, 644 револьвера, 14 пулемётов, а в одном из соборов и в греческой церкви - 860 пачек антисоветских листовок.

Правда, при изучении этого периода истории перед исследователем возникает целый ряд серьёзных проблем. Одна из самых сложных - насколько заслуживают доверия источники информации и документы, на основе которых восстанавливается картина событий? С сожалением приходится признать, что не все они достаточно достоверны. Дело в том, что в борьбе с “классовым врагом” чекисты широко и “творчески” использовали такие методы, как провокация, фальсификация, ложь, подтасовка фактов и их извращение, выбивание признаний под пытками и т.п. И хотя существование в Советской республике первых послереволюционных лет широкого противодействия большевикам (как организованного, так и стихийного), белогвардейского подполья и иных форм антисоветского движения сопротивления не вызывает никаких сомнений, всё же приходится признать: часто реальных врагов чекисты подменяли врагами мнимыми, фабрикуя “липовые” “повстанческие организации”. Сюда включались сотни людей “старой формации”, прежде всего - бывших офицеров и интеллигенции, которые безжалостно “пускались в расход”.

Одно из таких дел, например, - печально знаменитый “таганцевский заговор”, якобы раскрытый “чрезвычайкой” в августе 1921 года. После антибольшевистского восстания в Кронштадте в феврале того же года чекисты устроили в Питере кровавые “чистки” (одних только кронштадтских матросов было расстреляно более десяти тысяч). Однако “акций устрашения” показалось мало. Необходимо было доказать, что восстание является не результатом антинародной политики коммунистического режима, а следствием “заговора белогвардейцев”, возглавляемого французской разведкой. И к лету питомцы “железного Феликса” разработали план раскрытия чудовищной организации, возглавляемой профессором В. Таганцевым. По этому обвинению чекисты арестовали 600 человек, из них 400 офицеров Балтийского флота. Более половины арестованных были после короткого следствия расстреляны. В их числе - замечательный русский поэт Николай Степанович Гумилёв (очень подходил: сын морского офицера, путешественник, любимый поэт русских моряков!), скульптор Ухтомский, профессора Тихвинский и Лазаревский и многие другие. Изучение архивов доказало совершенно неопровержимо, что “заговор Таганцева” был полностью сфабрикован.

По-видимому, к подобным же операциям относится и история с так называемой “Каморрой народной расправы”, которая произошла несколько раньше. Она вплотную связана с основной темой нашего исследования - причастностью (подлинной и мнимой) представителей бывших имущих классов к российской организованной преступности в первые годы после революции. Поэтому остановимся на деталях более подробно.

15 мая 1918 года председатель Петроградской ЧК Моисей Урицкий пригласил к себе начальника уголовного розыска Шмарова и предложил ему поработать вместе с чекистами по одному “очень интересному делу”. Он протянул начальнику угро листок бумаги. Это было “Предписание Главного штаба Каморры народной расправы”, адресованное домовым комитетам Петрограда. В нём предлагалось установить в целях последующей расправы “места проживания большевиков и жидов...”. На предписании стоял оттиск круглой печати с православным крестом в центре и с текстом по окружности: “Каморра народной расправы”:

- Каморрой называлось разбойничье общество, зародившееся в Италии ещё в шестнадцатом веке, - улыбаясь, пояснил Урицкий. - Общество тайных убийц и бандитов. Оно просуществовало четыре века и дошло до наших дней под новым названием - рикотари. Его члены владеют оружием не хуже каморристов и так же благополучно уходят от преследования полиции. В наших условиях это может быть террористическая организация, готовящая, судя по тексту предписания, расправу над советскими людьми. А отношение к уголовному розыску она имеет потому, что за политической подкладкой прослеживается уголовная начинка. И вместе мы скорей сможем эту организацию обезвредить. (цит. по М. Скрябин, И. Савченко. “Непримиримость”).

Урицкий, не мудрствуя лукаво, сразу же указал начальнику угро на главаря “Каморры” - бывшего князя Боярского, который организовывал вывоз за границу золота, бриллиантов и произведений искусства из дворцов и особняков знати.

Ил. №3: М. Скрябин. “Непримиримость”, вкладка между стр. 64-65, первая страница, фото М. Урицкого.

Подпись -

Моисей Урицкий, изобретатель первых русских “мафиози”.

Далее действие развивалось, как в дешёвом детективе. Оперативная группа под руководством старого сыщика Кренёва на полученном в ЧК автомобиле нагрянула ночью к князю с обыском. Авторы панегирика питерскому уголовному розыску Скрябин и Савченко, рассказывая историю о “каморре”, рисуют следующую картинку:

Оперативники приступили к обыску. Он длился всю ночь... Ничего предосудительного обнаружить не удалось. Кренёв готов был покинуть квартиру, как взгляд его упал на небольшую статуэтку в виде танцующей женщины. На статуэтке висел золотой кулон. Кренёв снял кулон, он состоял из двух половинок. Раскрыв их, инспектор извлёк листок тончайшей папиросной бумаги, сложенный несколько раз и исписанный бисерным почерком. Длинный перечень фамилий... До этого Кренёв внимательно изучил записную книжку Боярского. На первый взгляд в ней ничего подозрительного не было. Целые страницы исписаны какими-то цифрами и именами людей, к которым эти цифры, очевидно, относились. “Станислав Павлович - 274 рубля 11 копеек, Владимир Дмитриевич - 504 рубля 70 копеек...” - и так далее... А не имеют ли эти рубли и копейки связи с перечнем фамилий, найденным в кулоне?.. Может, это не рубли и копейки, а номера телефонов людей, перечисленных в списке? (“Непримиримость”).

Догадка сыщика, конечно же, подтверждается, и всех этих людей забирают в ЧК. Далее - дело техники...

Честно говоря, у нас не было намерения подвергать сомнению эту леденящую душу историю: в конце концов, реально действовавших подпольных антибольшевистских организаций в ту пору было более чем достаточно. Но при знакомстве с делом возникает огромное количество вопросов.

Зачем Урицкому вообще было привлекать угрозыск? Дело о явной контрреволюции, оно полностью и исключительно в ведении петроградской ЧК. В чём заключается та “уголовная начинка”, которая “прослеживается” за политической прокладкой, совершенно непонятно...

Далее. В действиях “каморристов” прослеживается ярко выраженный идиотизм. Как же иначе расценить рассылку по домовым комитетам бредового “предписания”? Что оно даёт, кроме лишней головной боли? Вообще вся затея смахивает на выдумку недоучившегося гимназиста, выгнанного за неуспеваемость. Все эти “рикотари”, “каморры”, “благородные разбойники” и прочие “пещеры Лихтвейса” абсолютно не вяжутся с солидными людьми, представителями высших кругов общества, тем более (как “выяснилось” позже) готовившими контрреволюционный переворот! Хорошенькая конспирация: готовить переворот - и рассылать практически открыто дурацкие “постановления”! А что стоит одна только печать - православный крест вкупе с названием итальянской разбойничьей организации! (Не будучи националистом и антисемитом, автор настоящего исследования всё же считает, что подобное кощунство могло родиться только в голове человека, не имевшего отношения к православию, - но уж никак не у русского князя и людей его круга).

Теперь по поводу обыска и “разоблачения”. Не будем даже анализировать катавасию с двумя списками, с рублями и копейками. Оставим несуразности рассказа на совести авторов. Скорее всего, сыщикам действительно удалось отыскать какие-то списки людей, занимавших до революции достаточно солидное положение в обществе.

Но ведь на самом деле это ничего не доказывает! Ну, список, ну, фамилии - а при чём тут контрреволюционная организация? В конце концов, почему человек не может иметь в записной книжке адреса и телефоны других людей?! Это что, уголовное преступление? (Видимо, понимая бредовость обвинения, Скрябин и Савченко приплетают ещё один список - на папиросной бумаге в кулоне. Непонятно только, он-то зачем Боярскому понадобился, раз все имена и телефоны уже были в записной книжке?).

Однако повторимся: на наш взгляд, и список, и организация - всё-таки были! Вот только никакой “каморры” - не было. На самом деле подоплёка проста ( о ней несколько раз вскользь проговариваются и авторы цитируемой нами книги). Князь Боярский действительно занимался вывозом драгоценностей и антиквариата своих высокопоставленных приятелей за границу! Это стало известно чекистам. Вот тут-то и вступил в игру Моисей Урицкий с его гимназическим увлечением бульварным чтивом. Ведь если бы дело шло просто о вывозе драгоценностей за рубеж, это была бы банальная уголовщина. То есть прерогатива уголовного розыска. А вот белогвардейско-итальянская мафия - это вам не баран чихнул! По линии “каморры” - это всенепременно “парни в кожаных куртках” с чистыми руками и холодной головой.

Во всей этой истории неясным остаётся одно: зачем Урицкому понадобились сыщики? Ведь на князя Боярского вышли чекисты. А этим ребятам напора и умения выбивать нужные сведения было не занимать! Скорее всего, “сыскари” просто были привлечены для проведения быстрой полномасштабной операции по изъятию ценностей (в восемнадцатом году и в милиции, и в угрозыске, и в ЧК ощущался недостаток людей; большинство воевало на фронтах гражданской войны). Своими силами чекисты просто бы не справились: нужно было провести огромное количество арестов в разных концах города, и сделать это практически одновременно, пока весть об аресте князя не распространилась и его клиенты не сумели принять меры предосторожности.

Но есть в истории “каморры народной расправы” обстоятельство, которое, казалось бы, подтверждает версию о контрреволюционном характере этой опереточной организации. Оно напрямую связано с преступным миром и ролью в нём представителей дореволюционных имущих классов.

Через некоторое время после разоблачения питерских “мафиози” в угрозыск обратился некий гражданин Церс и заявил, что его ограбили. Неизвестный в сопровождении ещё четырёх человек в военной форме, представившись комиссаром ЧК и предъявив ордер на обыск, проник в квартиру Церса. Далее грабители связали хозяина, перерезали телефонные провода и, угрожая револьвером, забрали из тайного хранилища, указанного Церсом, 100 тысяч рублей, а также 800 финских марок.

Пострадавший указал приметы налётчиков: “комиссар” - среднего роста, бритый, худощавый, интеллигентного вида, в чёрном пальто, на голове - мягкая шляпа; военные - один с лицом кавказского типа, одет во френч цвета хаки, второй - в офицерской шинели, с георгиевской ленточкой, у третьего Церс заметил только усики, а четвёртого и вовсе не запомнил.

По приметам сотрудники уголовного розыска определили, что “комиссар” - некто Фельденкрейц, налётчик, подозреваемый во многочисленных грабежах. На квартире у него во время обыска были обнаружены деньги и ценности, взятые у Церса.

Во время следствия неожиданно выяснилось, что фамилия Фельденкрейца как одного из руководителей приснопамятной “каморры” есть в списке князя Боярского (непонятно, с чего вдруг в угро вспомнили о списке из сотен фамилий, уже находившемся в ЧК и не имевшем никакого отношения к пошлому грабежу). Налётчика доставили в ЧК. Ну, тут уж можно даже не продолжать: нашёлся у него и план захвата Петрограда, и план переворота, затеянного контрреволюционерами, и другие документы, “полностью изобличающие не только его враждебную деятельность, но и наличие в Петрограде разветвлённой сети заговорщиков”. Естественно, Фельденкрейц тут же во всём и признался.

Опять-таки оговоримся: мы ни в коем случае не оспариваем существование в Питере того времени подпольного сопротивления большевизму. Глупо было бы. Но в данном конкретном случае... Интересно получается: с одной стороны, контрреволюционеры готовят переворот, с другой - активно перевозят ценности за рубеж. Грабят обывателей - и одновременно вынашивают планы создания будущего правительства (как “признавался” на допросах Фельденкрейц).

В принципе, истории с грабителем Фельденкрейцем можно было бы найти достаточно простое объяснение. Ничего удивительного, если в числе клиентов князя оказались и те, кто намеревался переправить (или даже переправлял) за границу не свои семейные ценности, а награбленное в смутное время. Может быть, одним из таких клиентов был Фельденкрейц. Но дело в том, что во всей этой истории вообще концы не сходятся с концами.

Первое: уголовный розыск якобы давно уже подозревал Фельденкрейца в грабежах; его не брали просто за отсутствием улик.

Второе: “сыскари” знали, где он живёт (как быстро они нагрянули в дом и нашли все улики!).

Наконец, третье: оказывается, в угрозыске знали и то, что фамилия Фельденкрейца числится среди членов “Каморры народной расправы”, причём “в списках руководителей”! Но согласитесь, Фельденкрейц - это же не Петров. Оперативникам бы сразу по обнаружении такого вопиющего факта скрутить уголовника-контрреволюционера (и без того уже находившегося на подозрении) и доставить в “чрезвычайку”! А они - ни сном ни духом. Мол, мало ли в Бразилии всяких Педро... И только когда налётчик “подлетел” на грабеже, вдруг опомнились: ба, Фельденкрейц, да мы же про тебя в бумажке читали! Как же мы запамятовали?

А может, попросту добавили бандюгу “для ровного счёта” к “русским мафиози”? Двух зайцев убили: и уголовника “расшлёпали”, и дописали ещё один драматический акт к красивому спектаклю о “белогвардейской каморре”!

В общем, вся эта история наводит на мысль о том, что в Моисее Урицком пропал талант третьестепенного бульварного писателя. И он решил попробовать себя в сочинении кровавых заговоров “из итальянской жизни” (не случайно, кстати, оперативники угро так никогда и не узнали, откуда, собственно, выплыла фигура князя Боярского: он был подан им чекистами на блюдечке в качестве главного подозреваемого без комментариев и пояснений). А главному чекисту Питера подыграли и славные ребята из “уголовки” - сознательно или по душевной простоте.

Да, тёмная это история...

"ИХ БЛАГОРОДИЯ"
НАБИРАЮТ РЕКРУТОВ

И всё же, несмотря на историю с “Каморрой народной расправы”, чекистам надо отдать должное: они действительно умело и жестоко подавляли политическое сопротивление большевистскому режиму. При этом, конечно, подвергались пыткам, швырялись в тюрьмы, расстреливались сотни тысяч ни в чём не повинных людей. Причём, разумеется, наиболее грамотных и культурных. Но уже к 1922 году опасные очаги политического движения сопротивления тоже были подавлены. И 6 февраля 1922 года Всероссийская Чрезвычайная Комиссия упраздняется за ненадобностью.

Но подавить политическое сопротивление - не значит подавить сопротивление вообще. Как мы убедились, многие бывшие офицеры с самого начала уходили именно в уголовное подполье (вспомните корнета Садовского, барона Краверского, прапорщика Дудницкого, Жидковского-Максимова и пр.). К ним постепенно присоединялись те, кто разочаровывался в политическом противостоянии новой власти и видел его бесперспективность, но в то же время не желал признавать её, ненавидел и презирал. На уголовное “дно” опускались не только офицеры, но и другие представители дворянства, интеллигенции, купечества, потерявшие опору и цель в жизни. Такую опору они находили в криминальной среде.

Ради объективности следует особо подчеркнуть: речь идёт вовсе не о всём русском офицерстве, оставшемся волею судеб в Советской России. Ничего подобного! Беспристрастные цифры свидетельствуют о том, что 43 процента офицеров (в том числе и генералов) предпочли служить в Красной Армии! При этом каждый пятый из них до перехода в Красную воевал в Белой Армии! Что касается военной элиты (офицеров Генштаба), на службу Республике Советов перешли 46 процентов военных.

Приводя эти цифры, Вадим Кожинов в своём исследовании “Россия. Век ХХ” комментирует их следующим образом:

И дело было вовсе не в том, что они прониклись большевистской идеологией; так, в партию из них вступили считанные единицы. Дело было в способности большевиков удержать власть в огромной стране, объятой безграничным “своеволием”. Генштаба генерал А.А. Балтийский, одним из первых вступивший в Красную армию, говорил, что и он, “и многие другие офицеры, шедшие по тому же пути, служили царю, потому что считали его первым среди слуг отечества, но он не сумел разрешить стоявших перед Россией задач и отрёкся. Нашлась группа лиц, вышедших из Государственной Думы, которая взяла на себя задачу управления Россией. Что же! Мы пошли с ними... Но они тоже не справились с задачей, привели Россию в состояние полной разрухи и были отброшены. На их место встали большевики. Мы приняли их как правительство... и пришли к полному убеждению, что они правы, что они действительно строят государство”.

К этому утверждению, без сомнения, присоединились бы десятки тысяч русских офицеров, пошедших на службу в Красную армию.

Вероятно, большая доля справедливости в этих словах есть. Но ведь, кроме 45 процентов тех, кто пошёл на службу к большевикам, было немало других - непримиримых врагов новой власти, смертельно ненавидевших её! И, стало быть, у них были чрезвычайно веские причины для такой ненависти, раз эти люди не соблазнились даже мыслью о том, что большевики являются оплотом Великой России. (О некоторых из таких причин мы уже говорили выше, в главе о “каморре народной расправы”).

Легко можно представить психологический настрой, цели и методы этой категории уголовников. Для них была ненавистна как новая власть, так и население, её поддерживающее. В нём “бывшие” видели ту самую толпу, “быдло”, которое вместе с “краснопёрыми” устраивало кровавые оргии, уничтожая всё лучшее, что у представителей “старого мира” связывалось с образом великой России. И “бывшие” мстили - жестоко и безжалостно...

Вот что свидетельствовал в 1921 году председатель Донского областного ревтрибунала Мерен:

- Открытая контрреволюция на территории Донской области потерпела, как и везде, полную неудачу. Главари ударяются в бандитизм чисто уголовный и, пользуясь тяжёлым положением момента - голодом, разрухой, подталкивают слабых, неразвитых людей на уголовные преступления. По делам о бандитизме, хищениях из государственных складов, поджогах и прочем, рассмотренных за последнее время Военной коллегией Ревтрибунала, в большинстве случаев руководителями являются бывшие офицеры и интеллигенты. В указанных явлениях, хоть и уголовного характера, Трибунал усматривает скрытую контрреволюцию. Эти дела будут рассматриваться в ускоренном и упрощённом порядке.

Любопытно, что в настоящее время подобные оценки ситуации тех далёких лет некоторые историки подвергают сомнению. Так, Владимир Сидоров, комментируя приведённые выше строки, рассматривает их как “глубоко неверную ...официальную версию о политически-контрреволюционных истоках уголовного бандитизма”. В подтверждение своих слов он приводит аналитическую сводку “Донского статистического сборника” 1922 года. Вот что пишет “Сборник”:

“Цифры говорят, что на путь бандитизма в первую очередь шёл элемент, наиболее пострадавший от голода в 1921 г., это лица, занимавшиеся сельским хозяйством или работавшие по найму в сельском хозяйстве. Большая часть из них - это разорившиеся хлеборобы, пришедшие из деревень в город на заработки, другая часть - жители городских окраин, занимавшиеся раньше сельским хозяйством. Далее идут чернорабочие, демобилизованные красноармейцы, сокращённые по штату советские служащие и безработные. Все эти материально необеспеченные люди, не находя применения своему труду, организовали шайки, держа в постоянном страхе население городов”.

Не подвергая сомнению приведённые данные, заметим, однако, что они ни в коем случае не опровергают версию о “белом бандитизме”. Разумеется, мелких бандитских шаек в первые послевоенные годы было множество, и разбоем занимались голодные, потерявшие социальную ориентацию люди. Но ведь по данным статистического сборника не составишь представления о том, кто стоял во главе этих шаек, кто ими руководил и направлял их деятельность! Ведь и Мерен не утверждал, что большинство бандитов были “контрреволюционерами”; он имел в виду только главарей.

говоря о бандитизме, следует обратить внимание и на то, что в период революции и гражданской войны уголовники из “благородных” и профессиональные преступники нередко действовали вместе. Подчёркиваем: в основном это касалось грабителей и налётчиков (для других криминальных “специальностей” нужны опыт, знания, долгая практика, которыми “бывшие” не обладали). Боевые офицеры умело разрабатывали планы операций, прекрасно владели оружием (нередко - приёмами рукопашного боя), отличались самообладанием, смелостью, не боялись рисковать жизнью. Подкупало уголовников и то, что в преступную среду бывшие дворяне привносили своеобразные представления о чести, сохраняли особую манеру говорить и держаться “с шиком”, представляли для криминалитета привлекательность как осколки “красивой жизни” (которую всегда ценили профессиональные преступники).

Однако такой союз продолжался не слишком долго. Всё-таки “бывшие”, “белая кость” не могли и не желали держаться на равных с какими-то “уркаганами”. Даже если они этого не показывали явно (разумеется, не показывали - не столько из-за хорошего воспитания, сколько из опасения вызвать ненужные распри), такое отношение - чуть свысока - всё равно чувствовалось. Кроме того, что касается офицеров, стремление управлять и командовать было у них уже в крови - во всяком случае, командовать теми, кто в их понимании ниже по рангу, социальному происхождению, интеллекту. Однако опытные преступники с дореволюционным стажем согласиться на такое “распределение обязанностей” не желали. “Иванам” - “королям” уголовно-арестантского мира - не нужны были отцы-командиры.

И тогда “их благородия” стали искать своё, особое место в криминальном мире России. Место, конечно, ведущее, на вершине уголовной пирамиды. И они его нашли.

Этому способствовал ряд обстоятельств. По всей России промышляли миллионы беспризорников (по официальным данным, их насчитывалось более 7 миллионов). Беспризорничество - последствие двух войн (первой мировой и гражданской), голода, разрухи, эпидемий и массовых миграций - было бичом общества не только в первые послевоенные годы, но даже в период расцвета нэпа. Беспризорные представляли собой серьёзную социальную проблему. Большая часть из них жила попрошайничеством, воровством и разбоями. Они исполняли жалостливые песни на вокзалах и в вагонах поездов о своей горькой судьбе (“По приютам я с детства скитался”, “Позабыт-позаброшен” и проч.) или хищными сворами налетали на прохожих и мелких уличных торговцев. Ютились беспризорники в разрушенных городских зданиях, заколоченных на зиму лотерейных будках, кладбищенских склепах, старых вагонах, отогнанных в тупики, в кочегарках списанных паровозов, асфальтовых чанах, бочках из-под цемента... На обывателей наводили ужас слухи о проституции, наркомании, венерических болезнях среди бродяжек. Беспризорники часто этим пользовались, вымогая у граждан деньги под угрозой “укусить” и “заразить”.

Иллюстрация “ризорники”.

Подпись:

Беспризорники первой половины 20-х годов.

Однако огромная армия бродяг-малолеток представляла собой и более серьёзную опасность. Имеются сведения о налётах беспризорщины на целые деревни. Озлобленные и озверевшие, пропитанные цинизмом ребята не останавливались и перед пролитием чужой крови. Что уж говорить о покушении на чужую собственность... По данным М.Гернета, среди задержанных за воровство и содержавшихся в местах заключения Москвы преступников львиную долю составляли подростки 16-ти и юноши 20-ти лет (следует учитывать при этом, что ребята моложе 14-ти вообще не содержались в местах заключения). Еженедельник советской юстиции “Юный пролетарий” приводил в 1924-м году следующие цифры: если в 1913-1916-м годах в Петербурге было возбуждено около 9-ти тысяч дел в отношении лиц, не достигших восемнадцатилетия, то в 1919 - 1922-м - почти 23 тысячи. В правонарушения имущественного характера вовлекались в основном беспризорные.

К беспризорникам вплотную примыкали и так называемые “босяки” - разношерстный уголовный сброд, люмпены, которые при любой власти составляют костяк уголовного “дна”. Их отличие от преступников-профессионалов в том, что у “босяков” нет ни особой специализации, ни кастовых правил, ни традиций. Они идут за тем, кто сильнее, кто обещает более крупный куш. Впрочем, и этот куш они способны только прогулять, пустить на ветер. Различие же между босяками и беспризорниками зачастую заключалось лишь в том, что первые были постарше и имели больше криминального опыта. В разных городах существовали свои “босяцкие” районы. В Ростове - Богатяновка, в Москве сначала - Хитров рынок, успешно разгромленный чекистами, позже - Марьина Роща, Сокольники; в Одессе - Пересыпь и Молдаванка; в Тбилиси - Авлабар; в Киеве - Подол; в Питере - Лиговка...

К босяцкому миру к началу 20-х годов примыкала и разношёрстная масса анархистов разного толка, матросов-кронштадтцев, восстание которых было подавлено Советской властью в 1921 году, недоучившихся гимназистов, потерявших дом и семью, и проч.

Итак, кадровые офицеры, люди с большим военным опытом, с навыками ведения боевых действий, умелые организаторы и руководители, вливаясь в ряды российского преступного мира, прежде всего стремились подчинить себе эту разношёрстную армию беспризорников и босячья. И поначалу это им довольно легко удалось: сказались высокий интеллектуальный уровень, волевые качества, боевое прошлое.

Вот лишь один из примеров. В апреле 1924 года в Ленинградской губернии появилась вооружённая банда конокрадов. Только в Лужском уезде из крестьянских дворов в короткий срок было угнано 118 лошадей. Нередко угоны сопровождались убийством владельца.

Сотрудники уголовного розыска установили приметы преступников, изучили их тактику - и начали за ними настоящую охоту. Вскоре они почувствовали, что имеют дело с опасным, серьёзным, отчаянным противником, который просто так отступать не привык и способен на яростное сопротивление. Вооружённые столкновения часто перерастали в настоящие бои. Для обычных конокрадов- уголовников это было уже слишком.

В одной из перестрелок под Ленинградом, на Троицком поле, недалеко от Шлиссельбургского шоссе, сотрудникам угро удалось схватить бандита, который назвал себя Никаноровым. Однако выяснилось, что это - бывший штабс-капитан царской армии Анискевич. После революции он уже приговаривался военным трибуналом к десяти годам лишения свободы за бандитизм. После отбытия части срока он был освобождён, но решил вернуться к прежнему занятию. Позже удалось задержать и других членов банды. Среди конокрадов было чёткое разделение труда: одни грабили и убивали, другие (семинарист Петропавловский) подделывали документы на лошадей, третьи - перекрашивали животных и продавали на ярмарках цыганам.

Грозной силой стали в руках бывших кадровых офицеров мальчишки-беспризорники: “Массовое появление беспризорников восходит к годам гражданской войны 1918 - 1921 гг. Они образовали крупные, очень опасные банды” (Ж. Росси. “Справочник по ГУЛАГу”). О том же пишет Ю. Щеглов: “В ряде случаев беспризорные образовывали сообщества, объединённые жёсткой дисциплиной и авторитетом вожака” ( Комментарий к роману Ильфа и Петрова “Двенадцать стульев”).

Нельзя сказать, что, укоренившись в уголовном мире, “бывшие” значительно изменили его характер. Конечно, преступления, которые они подготавливали и совершали (как в одиночку, так и во главе банд), были необычайно жестоки и дерзки, а главное - очень часто направлены против представителей власти и общественных институтов. Однако в первые послереволюционные годы, когда кровь, жестокость, грабежи и убийства были фактически нормой в уголовном мире, этим трудно было кого-то удивить.

И всё же отличие было, и отличие принципиальное. Если другие бандиты и грабители занимались своим ремеслом и без колебания проливали кровь исключительно в корыстных целях, “бывшие” делали это прежде всего из ненависти к режиму, то есть из идейных соображений. Так же они пытались воспитать и своих подручных-“волчат”: ненавидеть советскую власть, всю жизнь бороться против неё, не останавливаясь перед большой кровью.

Именно белое офицерство вырабатывает в этот период и культивирует в среде своих подручных ряд жёстких установлений-законов, которые носят явно политический характер. Например:

- не обрастать имуществом, не иметь семьи;
- если же есть родные, отказаться от них;
- ни в коем случае не работать, жить только преступным ремеслом;
- не брать оружия из рук власти, не служить в армии. Разумеется, для бывшего белогвардейца становился врагом каждый, кто шёл служить ненавистной Совдепии с оружием в руках;
- не участвовать ни в каких политических акциях новой власти, не поддерживать их (всевозможные революционные празднества, митинги, демонстрации, выборы в органы администрации, вступление в комсомол и пр.)

и далее в том же духе.

До революции, в уголовном мире царской России, этих жёстких установлений не существовало. Одному босяку не было никакого дела до того, есть ли у другого родные, знается ли он с ними, работал ли он когда-нибудь или нет... А уж о службе в армии вообще никто не задумывался! Более того, среди разношёрстных обитателей дореволюционного российского “дна” было немало беглых солдат. Нет, разумеется, “профессионалы”, уголовные “иваны”, с пренебрежением относились к новичкам, к тем, кто не по “велению души”, а волею случая и обстоятельств попадал в преступный мир ( в тюрьмах их называли “брус лягавый”). Но такое отношение основывалось только на различии криминального опыта и навыков, а не на каких-то особых “законах”.

Чем же объяснить все эти жёсткие табу, возникшие в криминальной бандитской среде 20-х годов? Только тем, что они выработаны “бывшими”. В новом обществе представители прежних имущих классов (не смирившиеся с революционными переменами) оказались изгоями, у которых отобрали всё, что можно отобрать - отчий дом, семью, веру, надежды на будущее, место в обществе... Путей примирения с новым режимом не было. Оставалось одно - мстить. Ради этого “бывшие” отказывались от всего. Но такого же отречения они требовали и от тех, кого сделали своими подручными: беспризорников, бродяг, босяков, пополнявших “белобандитскую” армию уголовного мира.

Примерно в это же время возникает одно из важнейших понятий, которое живет и в современном уголовно-арестантском сообществе - “пацан”. Конечно, слово “пацан” было известно и до описываемых нами событий, но исключительно в среде простонародной. Так пренебрежительно окликали - и окликают до сих пор - подростков, мальчишек. Слово это - производное от древнееврейского “потц” (мужской половой член) и является уменьшительным от него - “потцен”.

Но в преступной среде слову “пацан” придаётся совершенно иной смысл. “Пацан” - это настоящий преступник, соблюдающий все законы и традиции блатного мира, достойно ведущий себя (по меркам уголовной среды) человек, на которого можно полностью положиться, который не подведёт в трудной ситуации.

Именно в годы разгула беспризорщины в бандах, возглавляемых “бывшими”, и возник этот термин. Малолетки назывались “пацанами”, главари банд - “паханами” (то есть взрослыми преступниками, уголовными “отцами” мальчишек). Таким образом, и слово “пахан”, известное ещё среди “уркаганов” старой России, приобрело дополнительный смысловой оттенок.

Белогвардейцы привнесли в уголовный мир также требования жёсткой воинской дисциплины. Младшие беспрекословно подчинялись старшим, неисполнение приказов которых каралось смертью (как на фронте в военное время). Попав в банду (или, по-босяцки, в “кодлу”), человек не мог самостоятельно уйти из неё. Это расценивалось как дезертирство и тоже наказывалось физическим уничтожением отступника.

Как отмечалось выше, на первых порах направленность “идейных” банд (так называли в уголовном мире группировки, возглавляемые “бывшими” - из-за политической направленности их действий) не особо выделялась в ряду кровавых грабежей и убийств, совершавшихся другими “кодлами”. Но постепенно положение стало меняться. Чекисты и милиция набирались оперативного опыта, безжалостно подавляя вооружённую уголовщину. Уже к 1923 году мелкие, непрофессиональные бандформирования были в большинстве своём разгромлены. Сравним цифры: в первые четыре месяца 1922 г. в Ростове совершено 137 бандитских преступлений; за этот же период 1923 г. - 31, то есть в 4 раза меньше. 72 бандита расстреляны, 57 оказались за решёткой, 53 - осуждены условно (видимо, с учётом их “социального происхождения”). Газета “Советский Юг” писала в то время:

“На расцвете бандитизма в Ростове в 1922 г. в значительной степени сказались и голод 1921 г., и вызванная им безработица, значительно пополнившая ряды бандитов.

Этот случайный элемент, может быть, под влиянием суровых кар, может быть, отчасти и под влиянием улучшения общего экономического положения отхлынул от бандитизма, дав в 1923 г. сильное понижение его”.

Другими словами, снижение произошло в результате ухода из преступной среды случайных людей - под влиянием самых разных обстоятельств. Остались в основном бандиты “идейные” и “профессионалы”.

ЖЕЛЕЗНАЯ ЛОГИКА
"ЖЕЛЕЗНОГО ФЕЛИКСА"

Надо отдать должное: новое руководство прекрасно поняло, с кем имеет дело, и выработало достаточно действенные меры по борьбе с бандитизмом. Совсем не случайно, что ВЦИК, учредив 27 января 1921 года Комиссию по улучшению жизни детей, назначил её председателем Феликса Дзержинского. Дело вовсе не в особой “любви” Феликса Эдмундовича к детишкам. Всё значительно проще. Чекисты совершенно точно определили направление удара: лишить уголовный мир (и прежде всего - классовых врагов) основной опорной силы - подрастающего поколения, стабилизировать обстановку в стране. Этого в основном удалось достичь к концу 20-х годов благодаря созданию целой сети трудовых коммун и другими способами социальной адаптации беспризорных малолеток.

Разумеется, глупо и смешно рассматривать борьбу с беспризорностью просто как удачную “чекистскую операцию”. Она вылилась в широкое общественное движение и именно благодаря этому дала блестящие результаты. В этой борьбе принимали живое участие видные деятели искусства и культуры, в том числе Максим Горький. Все прекрасно понимали, что идёт борьба не только за спасение детей, но и против роста преступности. Маяковский пишет в 1926 году в стихотворении “Беспризорщина”:

Эта тема
                      ещё не изоранная,
смотрите

                      котлам асфальтовым
                                                                  в зев!
Ещё копошится
                      грязь беспризорная,
хулиганья
                      бесконечный резерв.

Ему в 1927 году вторит Михаил Кольцов:

“...Жуткие кучи грязных человеческих личинок... ещё копошатся в городах и на железных дорогах...ещё ползают, хворают, царапаются, вырождаются, гибнут, заражая собой окружающих детей, множа снизу кадры лишних людей, вливая молодую смену преступников” (“Дети смеются”).

Вспомним, сколько произведений литературы и искусства было посвящено этой злободневной теме: “Педагогическая поэма” А. Макаренко, “Республика ШКИД” Л. Пантелеева, “ Правонарушители” Л. Сейфуллиной и другие документальные и художественные свидетельства современников.

Именно благодаря целенаправленной борьбе с беспризорностью немало талантливых ребят получили свои “путёвки в жизнь”. Бывшие беспризорники позже стали педагогами, инженерами, руководителями предприятий, учёными, художниками... В том числе и литераторами. Поэтом стал знаменитый Йыван Кырля (сыгравший беспризорника Мустафу в фильме “Путёвка в жизнь” - и репрессированный в середине 30-х). Из беспризорников в поэты вышел и Павел Железнов: первые его произведения были опубликованы в журнале добровольного общества “Друг детей”, а в 1931 году по рекомендации Горького он издал свою первую книгу стихов “От “пера” к перу”.

Но всё же прежде всего борьбу с беспризорностью вели именно чекисты. В качестве свидетельства(хотя и небеспристрастного) приведём отрывок из статьи Н. Михайлова “Уговор”:

...Болшевская коммуна, та самая, что была создана в бывшем имении “шоколадного короля” Крафта.

Чекист Матвей Погребинский создал и возглавил эту коммуну. Первую в мире коммуну правонарушителей и уголовников. Он привозил их из тюрем. Без оружия и охраны входил на чердаки и в подвалы, где собирались беспризорники. Его спрашивали бывшие нарушители: “Дело прошлое, но признайтесь, неужели не боялись прийти к нам в “кодло”. Мы же с ножами не расставались”. “Ну, уж если я ваших вшей не побоялся... - отшучивался чекист. - С ножом-то справиться легче”.

У него была чёткая задача - вытащить их из асфальтового котла. Из подворотен, ночлежек, уголовщины. И не просто вытащить - накормить, одеть, отмыть. Многие поначалу думали - доживём до весны и удерём. Но не удирали. Хотя не было ни замков, ни решёток, ни часовых. Зато были рядом старшие друзья, чекисты, которых революция призвала стать педагогами. (“В мире книг”, №12, 1987).

“ВСЕ НА ПОМОЩЬ ДЕТЯМ!

ОБРАЩЕНИЕ КОМИССИИ ВЦИК ПО УЛУЧШЕНИЮ ЖИЗНИ ДЕТЕЙ

КО ВСЕМ ТРУДЯЩИМСЯ СССР, ИСПОЛКОМУ КОМИНТЕРНА, ПРОФИНТЕРНУ, КОМИНТЕРНУ МОЛОДЁЖИ, МЕЖРАБПРОМУ.

Несколько миллионов детей-сирот требуют немедленной реальной помощи. Деткомиссия ВЦИК, организуя совместно с Наркомпросом и Наркомздравом, при деятельном участии партийных и профессиональных организаций с 30 апреля по 6 мая с.г. “Неделю беспризорного и больного ребёнка”, обращается ко всем рабочим и крестьянам и всем трудящимся Советской республики с горячим призывом прийти на помощь детям.

Не стесняйтесь ни формой, ни размером вашей помощи...

Деткомиссия надеется, что трудящиеся за границей откликнутся на её призыв своею материально-финансовой помощью и помогут ей в борьбе с детской беспризорностью в России.

Все на помощь детям!

Председатель комиссии ВЦИК

по улучшению жизни детей

Ф. Дзержинский.

“Известия”, 31 марта 1923 г.

Вторым направлением борьбы с “идейными” уголовниками стало предельное ужесточение уголовной ответственности за бандитизм. Так советская власть обозначала любое сопротивление её установлениям, предпринятое с применением силы, но не имевшее политической окраски. Видный чекист Лацис в газете “Известия” от 6 марта 1921 года на вопрос “что такое бандитизм?” отвечал просто - “контрреволюция”.

Многие из нынешних россиян читали и слышали о политической 58-й статье, при помощи которой власть имущие расправлялись с неугодными. Однако мало кто знает о статье 59-й - “Особо опасные преступления против порядка управления”. Эта статья появилась в уголовном кодексе в 1926-м году. В основе своей она была направлена именно против бандитизма. “Пятьдесят девятая - родная сестра пятьдесят восьмой” - говорили уголовники, подчёркивая, что для бандитов была установлена ответственность не менее жёсткая, чем для политических врагов Советской власти - вплоть до физического уничтожения. Воры, мошенники, грабители считались “cоциально близкими” новой власти и потому получали за свои “шалости” небольшие сроки (за кражу личного имущества, например, - от трёх месяцев до одного года; “вследствие нужды и безработицы, в целях удовлетворения минимальных потребностей” - исправительно-трудовые работы на срок до трёх месяцев). Но только не бандиты!

В том, что Советская власть относила бандитизм к преступлениям, совершённым “без контрреволюционных целей”, не следует усматривать смягчающего обстоятельства. Напротив! Это означало то, что судьи и прокуроры могли не обременять себя поиском доказательств “контрреволюционности” деяния и без лишних сомнений пускать подсудимых “в расход”. Власть прекрасно понимала, кто выступает против “порядка управления”.

Особо для Союза ССР опасные

преступления против порядка

управления

591. Преступлением против порядка управления признаётся всякое действие, которое, не будучи направлено непосредственно к свержению Советской власти и Рабоче-Крестьянского Правительства, тем не менее приводит к нарушению правильной деятельности органов управления или народного хозяйства и сопряжено с сопротивлением органам власти и препятствованием их деятельности, неповиновением законам или с иными действиями, вызывающими ослабление силы и авторитета власти.

Особо опасными для Союза ССР преступлениями против порядка управления признаются те, совершённые без контрреволюционных целей, преступления против порядка управления, которые колеблют основы государственного управления и хозяйственной мощи Союза ССР и союзных республик. 593. Бандитизм, т.е. создание вооружённых банд и участие в них и в организуемых ими нападениях на советские и частные учреждения или отдельных граждан, остановках поездов и разрушении железнодорожных путей и иных средств сообщения и связи, влечёт за собою -

лишение свободы на срок не ниже трёх лет, с конфискацией всего или части имущества, с повышением, при особо отягчающих обстоятельствах, вплоть до высшей меры социальной защиты - расстрела, с конфискацией имущества.

(Уголовный кодекс РСФСР в редакции 1926 года)

В своём стремлении “нагнать жути” власть часто переходила все мыслимые границы, раздувая “бандитские” дела даже там, где и не пахло ни бандами, ни оружием. Примером этого может служить так называемое “чубаровское дело”.

Речь идёт о групповом изнасиловании девушки, которое совершили 21 августа 1926 года молодые ленинградские рабочие в саду “Кооператор” (бывший Сан-Галли), расположенном на Лиговке, в районе Чубарова переулка. Подобные преступления в то время не являлись редкостью, особенно в рабочих кварталах. Здесь среди хулиганов царила половая распущенность (была распространена, например, такая забава, как “тюльпан”, когда пойманной девушке завязывали поднятую юбку над головой). До 1926 года подобные “шалости” карались строго, но не жестоко. Однако новый уголовный кодекс надо было опробовать в качестве пропаганды на живых людях, и особенно “бандитскую” статью. Развернули широкую кампанию, и под горячую руку “красная Фемида” бросилась рубить мечом направо и налево.

“Чубаровское дело” превратили в показательный процесс. Уголовное дело слушалось в Ленинградском губсуде в декабре 1926 года. “Особый цинизм” дела состоял, по мнению судей, в том, что потерпевшая была комсомолкой и готовилась поступать на рабфак! При этом любопытно отметить, что многие из 22 “бандитов” тоже были комсомольцами, а один - даже кандидатом в члены партии...

Вокруг обычного уголовного преступления раздули невиданный политической психоз. Один из общественных обвинителей, журналист по профессии, писал:

Чубаровское дело затрагивает огромные социальные вопросы... Величайшее значение настоящего процесса состоит в том, кто поведёт за собой нашу молодёжь - чубаровцы или советская общественность. Рабочий класс сейчас скажет словами Тараса Бульбы: “Я тебя породил, я тебя и убью”. (цит. по Ю. Щеглов. Комментарий к роману “Двенадцать стульев”).

Парней обвинили в бандитизме, и семи участникам изнасилования была назначена “высшая мера социальной защиты” - расстрел (отметим, что пострадавшая осталась жива). Остальные получили сроки от 3 до 10 лет лишения свободы (для отбывания наказания “чубаровцы” были направлены на Соловецкие острова).

Таким образом, был создан прецедент, позволявший любой криминал возводить в ранг политического преступления (или же бандитского, что, как мы видим, в то время означало то же самое).

Илл. №4: журнал “Родина” №1, 1995, стр. 61.

Подпись -

Печально знаменитый Чубаров переулок в Питере.

Надо, однако, заметить, что в это время хулиганство наряду с бандитизмом было одним из криминальных бичей общества. Использовали это в своих целях и представители “жиганского” движения. В Питере в середине 20-х годов появляется, например, “Союз советских хулиганов”. Возглавлял его бывший есаул 6-го казачьего кавалерийского полка Дубинин. Ему удалось собрать в единый кулак более ста молодых парней. Все они добывали средства к существованию уголовными преступлениями. (Более подробно о хулиганстве и об отношении к нему в уголовном мире мы расскажем в очерке “Сталинская перековка воровского братства”, глава “Жизнь диктует свои законы”).

Именно введение 59-й “бандитской” статьи в значительной мере послужило причиной краха “белогвардейской уголовщины”. Прежде всего это оттолкнуло от “бывших” основную массу “босяков”, которые и без того были недовольны попытками “буржуев” верховодить в уголовной среде. Раз за бандитизм “светил вышак”, босяки решили заняться менее опасными промыслами - воровством, грабежами и проч.

К середине - концу 20-х годов изменения произошли и в среде беспризорников. Основная их часть (благодаря усилиям новой власти) отошла от преступного мира и адаптировалась в новом обществе. Те же, кто не порвал с уголовщиной, значительно подросли, оперились. Молодым, агрессивным ребятам было не по нутру, что ими помыкают “дворяне”. Хотелось самим попробовать власти, стать во главе, повести за собой...

ГРАФ ПАНЕЛЬНЫЙ И НЮХА ГОПНИЦА

новая власть использовала для раскола в уголовном мире и другие хорошо продуманные методы. Особенно ярко это проявилось в период расцвета новой экономической политики - НЭПа. В обществе насаждалось активное неприятие “нэпманов” - прослойки новых собственников, мелких предпринимателей, зажиточной части населения. Пресса того времени, например, даже печатая криминальную хронику, выполняла совершенно определённую идеологическую задачу - не только напугать обывателя, но прежде всего возбудить чувство злорадства по отношению к новой буржуазии, которая в первую очередь становилась объектом преступлений. Действительно, жертвами краж и ограблений были в основном достаточно имущие граждане. В Питере 1922-1923 годов громкую известность получили дела, связанные с ограблением квартир меховщика Богачёва на улице Плеханова, ювелира Аникеева в Чернышёвом переулке, убийство семьи мясоторговца Розенберга с Охты, жены владельца мучного лабаза... Обывателю помельче как бы исподволь навязывалась мысль, что уж его-то минует сия горькая чаша. Работяг, мелких советских служащих власть защитит, а “буржуи”, “нэпманы” пусть защищаются сами. То есть уголовникам ненавязчиво указывалось направление, в котором можно было действовать относительно безопасно.

Вспомним стихотворение “Стоящим на посту” того же Владимира Маяковского, обращённое к работникам милиции, где поэт проводит эту мысль прямо и без всяких недомолвок:

Если выудят
          миллион
                 из кассы скряжьей,
новый
          с рабочих
                 сдерёт задарма.
На мелочь глаз!
                 На мелкие кражи,
потрошащие
         тощий
                 рабочий карман!

Правда, пролетарский поэт, натравливая “урок” на “нэпманов”, всё-таки призывает защищать “тощий пролетарский карман”. Сама же власть особо о “тощем кармане” не заботилась (в новом УК карманные, равно как и квартирные кражи наказывались очень мягко; нередко “крадунов” даже не водворяли в места лишения свободы. Но если и “закрывали”, то обычно не более чем на полгода, в крайнем случае - на год). Для неё главным было, чтобы уголовники “трясли пузатых”, но не замахивались на государство. Преступления против “буржуев” служили в средствах массовой информации чуть ли не объектом любования, подробности таких дел смаковались, по отношению к потерпевшим сочувствия практически не высказывалось, скорее, наоборот, - плохо скрытое злорадство...

Не вызывает поэтому удивления то, что в 20-е годы в городском фольклоре возникают и культивируются истории и легенды о “благородных разбойниках”.

Один из них, конечно, Леонид Пантёлкин - легендарный Лёнька Пантелеев.

А любопытно всё-таки порою открывать для себя удивительные параллели, уловить странную перекличку разных эпох! Многие из нас, конечно, слышали иронический шлягер Александра Кальянова о капитане Каталкине, у которого “серые глаза” и который “мафии гроза”. Но вряд ли кому в голову придёт, что это - своеобразная вариация песни, популярной в Петрограде 20-х годов:

Лёнька Пантелеев, сыщиков гроза,
На руке браслетка, синие глаза.
У него открытый ворот в стужу и в мороз -
Сразу видно, что матрос.

Насчёт матроса - это уж, конечно, безымянный сочинитель лишку хватил. Матросом Лёнька никогда не был. Вот чекистом одно время служил - это точно. Однако причисление бандита к матросам не случайно. Для многих в то время образ “человека в бушлате” ассоциировался прежде всего с непримиримостью к врагам революции.

Ил. № 5: М. Дикселиус. “Преступный мир России”, вкладка между стр. 64-65, Лёнька Пантелеев и его дело.

Подпись -

Лёнька Пантелеев, сыщиков гроза, и его уголовное дело. Фотография налётчика сделана в морге.

Кстати, подобного рода легенды поддерживали и сами чекисты. Лев Шейнин, служивший в то время следователем Ленинградского областного суда, приписывал Пантелееву “бандитское молодечество и щегольство”, “возвышенную любовь”. А непосредственный участник ликвидации пантелеевской банды - комиссар милиции И.В.Бодунов вообще рисует образ чуть ли не “рыцаря без страха и упрёка”. Он пишет, что питерский налётчик “очень отличался от обычного бандита, он не пил, не жил той грязной недостойной жизнью, которой обычно живут преступники, он любил одну женщину и был ей верен”. Думается, в этой связи справедливо замечание доктора исторических наук Натальи Левиной о том, что подобные утверждения “можно объяснить влиянием не только традиций городских обывательских легенд, но и политической конъюнктуры, требовавшей изображение нэпа явлением совершенно чуждым и враждебным маленькому человеку” (“Лёнька Пантелеев - сыщиков гроза...”, журнал “Родина” №1,1995 г.). В то далёкое время людям упорно вбивалась в головы мысль: грабить богатого позволительно.

Что касается бандита Пантёлкина, он не был российским Робин Гудом и стрелял, не задумываясь о классовой принадлежности жертвы. Так, убегая с места очередного убийства, питерский налётчик застрелил мимоходом старушку, шедшую с рынка, а также водителя, который под дулом пистолета вывез его с места преступления. В другой раз, спасаясь бегством во время налёта оперативников на притон, Лёнька по пути убил дворника, подметавшего улицу.

Пантелеев был не единственным мифологическим “героем-уголовником”. Например, почти в каждом районе Петрограда имелся свой “защитник обездоленных”. Многие из них, в отличие от Лёньки, в действительности не существовали, были плодом народной фантазии. В Коломне ходили слухи о Моте Беспалом, “короле скопского двора” - бесхозного здания, служившего притоном для уголовного сброда. Поэт В.Шефнер рассказывает в своих воспоминаниях о легенде, согласно которой Мотя “советской власти вреда не причинял, грабил только “нэпманов-буржуев”, бедным же оставлял подарки с записками: “Где Бог не может - там Мотя поможет”. На Васильевском острове якобы гулял Граф Панельный со своей подругой Нюхой Гопницей, девахой редкостной красоты. Граф, разумеется, ни в коем разе не позволял себе грабить пролетариев.

смакование сюжета об ограбленных толстосумах в середине 20-х годов становится одним из излюбленных мотивов как городского фольклора, так и эстрады. Примером тому - душещипательный городской романс “Кирпичики”. Наряду с “Маршем Будённого” и “Стенькой Разиным”, “Кирпичики” были одной из самых популярных песен. Автор музыки - Валентин Кручинин, слов - поэт Павел Герман (автор таких шлягеров, как романс “Только раз бывает в жизни встреча” и “Авиамарш” - “Мы рождены, чтоб сказку сделать былью...”). Что касается содержания “Кирпичиков”, первоначально речь шла о тяжёлой судьбе безработных:

Где-то в городе, на окраине,
Я в рабочей семье родилась,
Лет шестнадцати, горе мыкая,
На кирпичный завод подалась.
На заводе я Сеньку встретила,
И с тех пор, как заслышу гудок,
Руки вымою и бегу к нему
В мастерскую, накинув платок.
Но, как водится, безработица
По заводу ударила вдруг.
Сенька вылетел, а за ним и я,
И ещё двести семьдесят душ.

Далее - в том же духе. Завершается романс оптимистической картиной о том, как “После вольного/ Счастья Смольного/ Развернулась рабочая грудь” и пролетарии “по камешку, по кирпичику/ Собирали весь этот завод”.

Писатель А. Яковлев сообщал:

Знаменитые “Кирпичики” облетели Москву в три месяца: в феврале прошлого (1925. - А.С.) года на юбилейном вечере по случаю 100-летия Малого театра группа молодых актёров впервые пропела эту песенку, а во время первомайских торжеств “Кирпичики” уже распевались за Пресненской заставой фабричными девушками. (цит. по - Ю. Щеглов. Комментарии к роману “Золотой телёнок”).

Дальнейшая судьба песни складывалась по законам фольклорного жанра: стали возникать варианты, посвящённые злободневным темам - растратчикам, алиментам и проч. :

Куплетист Креминский выступил с пародией, которая называлась “Кирпичиада”. Он показал, как эту песню пели бы в хоре, оперетте, в русском хоре, как её изобразила бы цыганская певица, как исполнили бы её в художественном чтении и, наконец, в драме” (И. Набатов. “Заметки эстрадного сатирика”).

По мотивам “Кирпичиков” был создан одноименный фильм, вышедший на экраны в конце 1925 года, в котором судьба работницы Маруси и кочегара Семёна разворачивается на историко-революционном фоне. Песня пользовалась огромной популярностью не только в 20-е годы, но и на протяжении последующих нескольких десятков лет.

Но одной из самых известных переработок “Кирпичиков” (который сохранился вплоть до наших дней, когда уже первоисточник совершенно забыт) оказалась “уркаганская”, которую с огромным удовольствием распевали в дальнейшем уголовники по тюрьмам и лагерям. В новом варианте всё сводилось к тому, как ловко была ограблена вечером парочка “буржуев”:

Где-то в городе, на окраине,
Где стена закрывает проход,
Из кино вдвоём с модной дамочкой
Шёл, шикарно одет, паренёк.

А навстречу им в переулочке
Трое типов каких-то идут:
“Разреши, браток, папиросочку,
Не сочти ты, товарищ, за труд”.

А на дамочке шубка беличья,
И поверх - воротник из бобра,
А как вынул он портсигарчик свой -
В нём без малого фунт серебра!

Ну, как водится, безработица -
“Скидавайте штаны и пинджак!”
Усадили их на кирпичики
И велели ботинки сымать...

Кавалер хотел воспротивиться,
Но с бандитом шутить не моги:
Даст кирпичиком по затылочку -
Разлетятся на части мозги!

Горько плакала эта дамочка,
Утирая слезу рукавом:
“Как пойдём мы в ночь непроглядную,
В непролазной грязи босиком?”

И ответил ей жулик ласково:
“Выбирайте посуше вы путь -
И по камешкам, по кирпичикам
Доберётесь домой как-нибудь!”

Жалко, не было тут фотографа
Эту бедную пару заснять:
Она, дамочка, в панталончиках,
А на ём и кальсон не видать!

Таким образом, лихой грабёж “буржуев” становился предметом любования, поводом для злорадства, для издевательства.

Разумеется, подобные настроения в обществе не могли не влиять на формирование мировоззрения самой уголовной среды.

"МЫ СДАЛИ ТОГО ФРАЕРА..."

борьбе против политического бандитизма и натравливанию преступников на зажиточных граждан сопутствовала также широкая пропагандистская кампания, целью которой было насаждение в обществе шпиономании, подозрительности к окружающим. Одной из распространённых тем литературы и средств массовой информации в конце 20-х годов было нелегальное прибытие белоэмигрантов из-за границы. Чуть ли не ежедневно появлялись в газетах рассказы о поимке всевозможных шпионов, террористов и диверсантов (В. Ульрих. “Белобандиты и их зарубежные хозяева” и пр.). А уж писатели вовсю давали волю своему творчеству. Рассказ М. Булгакова “Ханский огонь” (помещик возвращается в усадьбу, где при новой власти организован музей) - 1924 г.; пьеса Б. Ромашова “Конец Криворыльска” (бывший врангелевский офицер вместе с профессиональным шпионом приходит к своему отцу с вредительским заданием) - 1926 г.; повесть А. Н. Толстого “Василий Сучков” (похождения шпиона, ставшего уголовником) - 1927 г.; повесть Н. Чуковского “Княжий угол” (эсер, прибывший из-за кордона, пытается организовать антисоветский мятеж) - 1927 г. и множество других произведений формировали у обывателя подозрительность и неприязнь по отношению к “бывшим”, доходившую до ненависти. Не грех, впрочем, вспомнить и роман Ильфа и Петрова “Двенадцать стульев” (1928 г.), где высмеяны доверчивые “контрреволюционеры”, которых дурачит ловкий мошенник Остап Бендер (глава “Слесарь, попугай и гадалка”).

В сознание обывателя внедрялся образ ГПУ как “первого друга и защитника” рабочих и крестьян. Провозглашалась необходимость сотрудничества с этим учреждением как дело чести и доблести каждого гражданина. ГПУ - Главное политическое управление при НКВД (Народном комиссариате внутренних дел) - заменило в 1922 году печально известную ЧК. Перед ГПУ ставилась цель: борьба с контрреволюцией, шпионажем и бандитизмом (на деле функции были, конечно, шире - преследование партийных оппозиций, подавление церкви, контроль за нэпманами и пр.). Чтобы ярче представить атмосферу тех лет, процитируем отрывок из “Ненаписанной книги” М. Кольцова:

Представьте себе белогвардейца, приехавшего осуществить заговор в Советской стране. Пускай даже он прибыл со всякими предосторожностями и поселился у своего друга, белогвардейца же; пусть ГПУ о нём не подозревает... Но ГПУ теперь опирается на самые широкие круги населения... Если белый гость покажется подозрительным, им заинтересуется фракция жилтоварищества. На него обратит внимание комсомолец-слесарь, починяющий водопровод. Прислуга, вернувшись с собрания домашних работниц, где стоял доклад о внутренних и внешних врагах диктатуры пролетариата, начнёт пристально всматриваться в показавшегося ей странным жильца. Наконец, дочка соседа, пионерка, услышав случайно разговор в коридоре, вечером долго не будет спать, что-то, лёжа в кровати, взволнованно соображать. И все они, заподозрив контрреволюционера, шпиона, белого террориста, - все они вместе и каждый в одиночку не будут даже ждать, пока придут их спросить, а сами пойдут в ГПУ и сами расскажут оживлённо, подробно и уверенно о том, что видели и слышали. Они приведут чекистов к белогвардейцу, они будут помогать его ловить, они будут участвовать в драке, если белогвардеец будет сопротивляться... Во время последней полосы белых террористических покушений целые группы ходоков из деревень приходили за двести вёрст пешком в город, в ГПУ, сообщить, что в деревне, мол, появилась политически подозрительная личность.

К 1927 году тема “политического бандитизма” достигает апогея. В это время в обществе витает призрак надвигающейся войны. Что называется, “в воздухе пахло грозой”, на международной арене обстановка всё более накалялась. Полицейский налёт на советское торгпредство в Лондоне, разрыв по инициативе британского министра иностранных дел Остина Чемберлена дипломатических отношений Англии с СССР, убийство советского полпреда в Варшаве П. Л. Воейкова, постоянные сообщения о диверсиях и террористических актах сеяли среди населения панику.

В мае исполком Коминтерна публикует тезисы “О войне и военной опасности”. 4 июня Николай Бухарин на пленуме МК ВКП (б) заявляет прямо: “Все мы сейчас абсолютно единодушны в том, что... необходимо в упор поставить вопрос о возможном нападении на СССР” (“Правда”, 18 июня 1927 г.).

В июле высокопоставленные чины (В. Р. Менжинский, Г. Г. Ягода) в интервью рассказывали о том, как подлые белогвардейцы, организовавшие взрывы в Москве, попали в Белоруссии в красноармейскую засаду и были уничтожены. (Что тут же использовали в своём бессмертном творении Ильф и Петров, заставив Остапа Бендера, создателя “Союза меча и орала”, разразиться тревожной тирадой, рассчитанной на бубличных дел мастера гражданина Кислярского: “За нами следят уже два месяца и, вероятно, завтра на конспиративной квартире нас будет ждать засада. Придётся отстреливаться... Я дам вам парабеллум”).

Пресса нагнетает напряжённость, постоянно публикуя репортажи о военных манёврах и массовой подготовке населения на случай боевых действий, в том числе уличных боёв и газовых атак. Газовая атака считалась непременной частью будущей войны. Один из распространённых лозунгов тех лет - “Готовьтесь к борьбе против газовой войны”. В газетных и журнальных статьях обсуждается, как поставлена защита от отравляющих веществ на Западе, часто можно встретить фотографии трудящихся в масках, на парадах отряды Осоавиахима маршируют в противогазах... (Позже дуэт Ильф-Петров в эпицентр учебной газовой тревоги поместит своего Великого Комбинатора, от которого в этот момент сбежит подпольный миллионер Корейко. Разумеется, “гражданский пафос” авторов довольно своеобразен: “На великого комбинатора смотрела потрясающая харя со стеклянными водолазными очками и резиновым хоботом...”).

Военную истерию в стране летом 1927 года отмечали и многие иностранцы, рассказывая в своих репортажах о бесчисленных манёврах, тревогах, учениях по оказанию первой помощи...

Именно на этом фоне истерические призывы к бдительности, панегирики ГПУ, требования разоблачать “белогвардейских шпионов и бандитов” обретают особо зловещую окраску. Вновь обратимся к “Ненаписанной книге” Михаила Кольцова:

ГПУ теперь опирается на самые широкие круги населения, какие можно себе только представить. Не сорок, не шестьдесят, не сто тысяч населения работают для ГПУ. Какие пустяки! Миллион двести тысяч членов партии, два миллиона комсомольцев, десять миллионов членов профсоюза, итого - свыше тридцати миллионов по самой-самой меньшей мере (жёны рабочих, вся Красная Армия, кустари, бедное крестьянство, середняки...) составляют реальный актив ГПУ. Если взяться этот актив уточнить, несомненно, цифра вырастет вдвое.

Ил. №6: журнал “Родина” №1, 1995, стр. 67, левое фото вверху (тарелка).

Подпись -

Образец советского фарфора 20-х годов. Тарелка, украшенная красной звездой с изображением в центре чекистской головы. Борт тарелки украшен силуэтами заводов и фабрик, по ободу идёт надпись: “Я всюду вижу заговор богачей, ищущих своей собственной выгоды под именем и предлогом блага”. В лепестках звезды - сознательные советские граждане, помогающие чекисту.

ясно, что в такой обстановке поисков “классового врага”, и прежде всего - из “бывших”, уголовный мир не мог оставаться равнодушным наблюдателем. Пригревать у себя на груди “белую кость”, к тому же нередко - из числа контрреволюционного офицерства, в подобных условиях значило навлекать на себя мощный удар полицейского государства. Это соображение послужило лишним (и мощным!) доводом в пользу искоренения “жиганов” из “благородного преступного мира”.

Разумеется, “шпионскую” тему отразил и “блатной” фольклор в известной песне про Марсель:

Он говорит мне тихо:
“Позвольте вас спросить,
Где б можно было лихо
Эту ночку прокутить?”

А я ему ответил:
“Не дале как вчера
Последнюю малину
Завалили мусора”.

Он предложил мне деньги
И жемчуга стакан,
Чтоб я ему разведал
Жиркомбината план.

Он говорил: “В Марселе
Такие кабаки,
Такие там бордели,
Такие коньяки!

Там девочки все голые,
А дамы - в соболях,
Халдеи носят вина,
А воры носят фрак!”

Советская “малина”
Держала свой совет,
Советская “малина”
Врагу сказала “Нет!”

Мы взяли того фраера,
Забрали чемодан,
Забрали деньги-франки
И жемчуга стакан.

Потом его мы сдали
Войскам НКВД,
С тех пор его по тюрьмам
Я не встречал нигде.

Нам власти руки жали,
Жал руки прокурор,
Потом нас посажали
Под усиленный надзор...

Другими словами, усилия официальной пропаганды не пропадали даром. Они сказывались на формировании мировоззрения “социально близких” советской власти людей - уголовников-“уркаганов”, босяков, беспризорников... Постепенно в их сознании стал формироваться образ врага - “бывшего”, “белой кости”, “барина”, демонического “носителя зла”. А поскольку новая идеология открыто заигрывала с уголовщиной, такая массированная обработка сознания не могла не привести к расколу в преступном мире.

"ДЕРЖИШЬ ЗОНУ - ДЕРЖИШЬ ВОЛЮ"

Итак, мы назвали несколько причин, определивших крах “бывших” в преступном мире.

Первая - насаждение красными идеологами в массах неприязни к “новым собственникам” - нэпманам, и вследствие этого - возникновение в городском фольклоре колоритных фигур “благородных разбойников”, которые грабят только богатых. То есть подчёркивалось классовое расслоение общества и создавался “образ врага” - “буржуя”. В этом свете грабёж уголовниками “буржуев” приветствовался, преступления же против порядка управления - определялись как “поддержка толстопузых”, удар в спину “родной Советской власти”.

Вторая - борьба Советской власти за искоренение беспризорничества как опорной силы бандитизма - прежде всего бандитизма “с политическим лицом”, управляемого уголовниками из числа белогвардейцев и представителей бывших имущих классов.

Третья - введение 59-й “бандитской” статьи, которая наряду с 58-й “политической” предусматривала “высшую меру социальной защиты - расстрел”. Таким образом представителям преступного мира довольно прозрачно намекали, что воровать и грабить - вполне допустимо, а выступать с оружием в руках “против порядка управления” - чревато трагическими последствиями.

Наконец, четвёртая причина - то, что к концу 20-х годов бывшие малолетние беспризорники подросли, возмужали и не желали уже подчиняться руководству бывших офицеров, к тому же “буржуйского происхождения”. Общественная идеология влияла и на этих ребят, большинство из которых были всё-таки выходцами из рабочих и крестьянских семей (или вообще не помнили роду-племени).

к середине - концу 20-х годов ведущую роль стал играть и “пятый элемент” - профессиональные преступники с дореволюционным стажем. Придя в себя от революционных потрясений и перемен, больно ударивших по уголовному “братству”, они решили занять в криминальном сообществе прежние, ведущие позиции.

Как справедливо замечает исследователь этого периода истории преступного мира С. Кузьмин, “авторитеты старого преступного мира, хорошо знавшие друг друга, приняли решение дать бой “идейным”, добиться победы и восстановить свои пошатнувшиеся позиции в преступном сообществе... Они сделали правильный для себя вывод: за политику карательные органы государства преследовали по всей строгости революционных законов, в то время как корыстные преступления с марксистской точки зрения объяснялись пережитками прошлого и экономической ситуацией в стране. Считалось, что с улучшением экономического положения, ликвидацией безработицы уголовная преступность должна отходить в прошлое” (“Организованные преступные группировки в местах лишения свободы”).

В российской уголовной среде началось постепенное перераспределение власти. Поначалу это вроде бы не бросалось в глаза. На воле “идейные” по-прежнему играли если не определяющую, то, во всяком случае, довольно значительную роль. Однако в местах лишения свободы (арестных домах, домах предварительного заключения, домах заключения, исправительно-трудовых домах и пр.) “держали верх” преступники “старорежимного” образца, “потомственные арестанты”, за плечами которых были царские тюрьмы и каторги. В местах изоляции они адаптировались быстро и легко, проводили свою политику, брали в свои руки бразды правления. На их стороне был огромный опыт, знание тюремных “традиций” и умение выставить себя “защитниками старых заветов”. Они прекрасно понимали психологию преступного мира, умело воздействовали на разношёрстную массу босяков.

Арестный дом - тюрьма в ведении НКВД или местного совета “для кратковременного содержания задержанных милицией и числящихся за нарсудами и для арестантов, подлежащих пересылке” (Собрание уложений 1918 г). К середине 20-х гг. Арестные дома стали городскими тюрьмами НКВД.

Дом предварительного заключения (допр) - следственная тюрьма. Термин употреблялся официально до начала 30-х годов.

Дом заключения (домзак) - предназначался для всех, “состоящих под следствием; приговорённых к лишению свободы, пока приговор о них не вошёл в законную силу, и лишённых свободы на срок до 6-ти месяцев” (статья 47 -1 Исправительно-трудового кодекса 1924 года). Термин употреблялся с 1917 года до конца 20-х годов.

Исправительно-трудовой дом (труддом, исправтруддом) - тюрьма для осуждённых “к лишению свободы на срок не свыше 6-ти месяцев” (статья 472 Исправительно-трудового кодекса 1924 года). Существовали с 1922 по 1932 гг.

Исправительно-трудовая колония (трудколония) - появились в 1922 году для содержания мужчин и женщин старше 17 лет, осуждённых на срок до трёх лет (с 1934 года - до 5 лет).

Лагерь (также - лагерь принудительных работ; также - концентрационный лагерь) - специальное место изоляции лиц, лишённых свободы с обязательным привлечением к труду: “Во всех губернских городах должны быть открыты лагеря принудительных работ, рассчитанные не менее чем на 300 человек каждый” (Собрание уложений 1919 г.) До 1921 г. свои лагеря имели ВЧК, НКВД И НКЮ. В 1921 г. ВЦИК постановляет “сосредоточить все концентрационные лагеря в ведении НКЮ”, однако 25 июля 1922 г. СНК решает “сосредоточить все места заключения в НКВД” (Еженедельник советской юстиции № 37-38, 1922 г.). В 1934 г. все лагеря окончательно слились в Главное управление лагерей - печально знаменитый ГУЛАГ.

Криминальных “авторитетов” старого образца в их стремлении объединить и организовать уголовное и арестантское “братство” поддержали и уголовники рангом помельче, но тоже профессионалы. В первую очередь это были карманные воры (“ширмачи”), квартирные (“домушники”), “налётчики” - специалисты по ограблениям банков, магазинов, учреждений и т.д., поездные воры (“майданники”). Все они начали надлежащим образом “обрабатывать” мелких уголовников, которых на воле держали в руках преступники из числа “бывших”. Цель была одна: настроить профессиональный преступный мир, люмпенов, “дно” против уголовных “буржуев”, “белой кости”, “господ”.

Конечно, и без того отношение босяков к представителям бывших имущих классов было прохладное - несмотря даже на то, что “бывшие” теперь влились в ряды криминалитета. Последнее обстоятельство мало что меняло. Ведь даже на царской каторге к каторжанам из “господ” общая арестантская масса проявляла подозрительность, настороженность, недоверие, никогда не признавая этих людей за “своих” - невзирая на видимую общность судьбы. Свидетельств тому много - и у Достоевского в “Записках из Мёртвого дома”, и у Якубовича в “Записках бывшего каторжника”, и у Свирского, и у Дорошевича...

Если в первое десятилетие Советской власти разношёрстный преступный сброд и пошёл под начало “белой кости”, то к этому его вынудили обстоятельства (которые мы подробно анализировали в предыдущих главах).

Но теперь, когда в дело вмешались опытные профессионалы-уголовники старого закала, всё начало меняться.

Что это были за люди? В уголовном мире их традиционно называли “иванами” (с ударением на последнем слоге!), “бродягами”. Именовали себя профессиональные преступники также “шпана” (в блатном жаргоне это слово не имеет негативного оттенка, в противоположность литературному языку), “шпанское братство”, но чаще и охотнее - “урки”. Чтобы понять психологию поведения, традиции, мировоззрение этой категории криминального российского сообщества, не лишним будет растолковать подробнее каждый из этих “титулов”.

“Иваны” и “бродяги” - одно и то же название уголовно-арестантской касты в дореволюционной России. Первоначально так и в самом деле называли людей без роду-племени, бродяживших по Руси и промышлявших часто преступной деятельностью.

Ну, “бродяга” - понятно. А почему - “иван”? Уточним: полностью определение этих уголовников звучало как “иван, родства не помнящий”. Такой оборот перешёл в жаргон арестантов из официальных бумаг. Как известно, Иван - издревле у русских самое распространённое имя: даже в сказках его носят главные герои от последнего дурачка до царевича; не случайно и немецкие оккупанты уже во время Великой Отечественной войны обобщённо называли всех русских мужчин “иванами” (а те, в свою очередь, кликали немцев “фрицами” и “гансами”). Поэтому, когда задержанного бродягу спрашивали о его имени, фамилии, он обычно называл себя просто - “иван”. На вопрос же о месте проживания и родственниках следовал стандартный ответ - “не помню”. Так и записывали - “Иван, не помнящий родства” (позже этот фразеологизм прочно обоснуется в литературном языке для обозначения человека, который оторвался от своих корней).

В качестве лирического отступления: такова же примерно этимология возникновения знаменитого семейства - “Ростов-папа” и “Одесса-мама”. К середине - концу ХIХ века южные города Ростов и Одесса стали центрами уголовного мира России. И когда профессиональные преступники и бродяги отвечали на вопрос о родственниках, они уже не ссылались на “забывчивость”. Разъясняли охотно: “Ростов - папа, Одесса - мама”...

Тогда же, к середине - концу прошлого века, несколько изменяется и смысл понятий “бродяга”, “иван”. Да, по-прежнему среди этих людей считалось заслугой попасть в “места не столь отдалённые” не за серьёзное уголовное преступление (которых у “иванов” за плечами было немало), а именно за бродяжничество: это значило проявить ловкость, удаль, хитрость, обмануть власть... Но теперь речь шла уже не столько о безродных арестантах, сколько о “королях” каторжного и преступного сообщества. Вот как характеризует “бродяг” П. Якубович, долгое время проведший в качестве каторжника на Акатуйских рудниках:

Бродяги вообще являются сущим наказанием каждой партии. Это люди по преимуществу испорченные, не имеющие за душой, что называется, ни чести, ни совести, но они цепко держатся один за другого и составляют в партии настоящее государство в государстве. Бродяга, по их мнению, высший титул для арестанта, он означает человека, для которого дороже всего на свете воля, который ловок, который может увернуться от всякой кары. В плутовских глазах бродяги так и написано, что какой, мол, он непомнящий! Он не раз, мол, бывал уже “за морем”, то есть за Байкалом, да вот не захотел покориться - ушёл! ..

Каторжная часть партии, особенно в Западной Сибири, где бродяги составляют большинство, находится обыкновенно в загоне... Бродяги - царьки в арестантском мире, они вертят артелью как хотят, потому что действуют дружно. Они занимают все хлебные, доходные места... Хорошо организованная “бродяжня” помещается всегда на нарах. Староста-бродяга, по обычаю впускаемый в этап раньше всех, ещё до окончания поверки, занимает для товарищей лучшие места, а каторжная кобылка (презрительное название общей массы каторжан. - А.С.) ютится большей частью под нарами, на голом полу, в грязи, темноте и холоде. (“В мире отверженных. Записки бывшего каторжника”).

Илл. №7: журнал “Родина” №5, 1996, стр. 60 - верхн. фото.

Подпись -

Бродяга на царской каторге.

К тому времени, о котором мы ведём речь (конец 20-х - начало 30-х годов), понятие “бродяга” начало активно вытеснять “ивана”. Слово “иван” постепенно становилось архаизмом (хотя ещё в 1925 - 1927 нередко можно было услышать и “иван, не помнящий родства”, и даже “иван с волгой” - мелкий уголовник, выдающий себя за “авторитета”). “Бродяга” был для новой криминальной поросли ближе и понятнее... Сохранилось почётное определение “бродяга” по сей день в блатном жаргоне как похвала, положительная характеристика уважаемого преступника и арестанта.

Что касается “шпаны” и “урок” - оба слова уходят корнями в далёкие времена царской каторги. “Шпана” берёт начало от “шпанка” - так пренебрежительно именовалась на царской каторге общая масса арестантов (“шпанка” на сибирском наречии - овечье стадо). Однако со временем слово потеряло оттенок пренебрежительности и стало обозначать “благородный преступный мир”, свято хранящий старые “традиции”, “правила” и “понятия”.

История слова “урка” ещё более любопытна. Есть соблазн связать его с диалектным псковским, тверским, вятским “уркать” - ворчать, бурчать, кричать (то есть, возможно, таким образом подавать условные разбойничьи сигналы). Однако подобное толкование слишком искусственно и неубедительно. На самом деле слово родилось в результате безграмотности старорежимных каторжан.

На царской каторге “сидельцы” были заняты тяжёлыми работами, особенно на рудниках (Акатуй, Нерчинск, Шилка и пр.). Каждому из них задавался так называемый “казённый урок” - установленное задание, которое каторжанин обязан был выполнять ежедневно. Так вот: в косвенных падежах (а также во множественном числе) арестантский народ нещадно искажал это слово, произнося “урки”, “на урках” и так далее. Множество таких речевых примеров встречается в “Записках бывшего каторжника” П. Якубовича:

“- Казённого урку десять верхов выдолбить полагается”...

“- На казённых урках далеко не уедешь”...

“- Старательские.. Работа рудничная за плату так зовётся - сверх, значит, казённых урков”...

Понятно, что нередко и начальство, и более грамотные вольные насмешливо поддразнивали “сидельцев”: “Эх, вы, урки!”, подчёркивая это неправильное произношение. И в конце концов с несколько смещённым ударением словом “урка”, “урки” стали обозначать каторжан, профессиональных преступников. Причём сам уголовный мир произносил эти слова с гордостью. Позже появились и производные” - “уркан” (видимо, по созвучию с “иван”), “уркач” (созвучное уголовным “специальностям” - “дергач”, “щипач”, “ширмач”), “уркаган” (по аналогии с “хулиган”; в старых “блатных” песнях оба слова порою встречаются рядом) ...

Ил. №8: журнал “Родина” №5, 1996, стр. 58, фото каторжника с тачкой.

Подпись -

Каторжный “урка”.

называя себя “урками”, “уркаганами” (что как бы подчёркивало их связь с “благородным преступным миром” прежних времён), профессиональные уголовники своим противникам из числа “бывших” дали прозвище “жиганы” (или, как нередко произносилось с форсом, - “жиганы”).

Некоторые исследователи (например, уже упоминавшийся С. Кузьмин, начальник кафедры Академии МВД России) ошибочно полагают, что слово “жиган” носит пренебрежительно-негативный оттенок:

“...Так в прежние времена именовали тюремный пролетариат, базарных босяков и проигравшихся в карты неплатежеспособных должников” (“Организованные преступные группировки в местах лишения свободы”).

Подобное пренебрежение к “идейным” Кузьмин объясняет тем, что они “вначале не имели достаточных преступных навыков, чёткой организованной структуры и крепких связей между собой, постоянных мест сбыта награбленного и похищенного”.

На самом деле такое толкование слова “жиган” не имеет ничего общего с действительностью. Кузьмин, как и ряд других исследователей, в объяснении этого уголовного термина опирается на книгу очерков Власа Дорошевича “Каторга”, где известный русский дореволюционный журналист, рассказывая о каторжных кастах, определяет “жиганов” следующим образом:

“Жиганом” на каторге вообще называется всякий бедный, ничего не имеющий человек, но, в частности, этим именем зовут проигравшихся в пух и прах “игроков”.

Однако следует особо подчеркнуть, что подобное пренебрежительное определение бытовало лишь на каторге (не только на сахалинской, но и, например, на акатуйской). Причём поначалу оно применялось именно к азартным игрокам, горячим, отчаянным в игре, которые спустили всё своё имущество, остались голыми и босыми. Объясняется это тем, что в русских говорах корни “жиг”, “жег” связаны со значениями “палить”, “гореть”, “производить чувство, подобное ожогу”, а также с нанесением болезненных (“жгущих”) ударов. И слово “жиган” первоначально связано с огнём (кочегар, винокур, человек, запачкавшийся сажей), позже - с “горячими” людьми (плут, озорник, мошенник).

В уголовном мире царской России “жиганы” были одной из самых уважаемых каст. В. Крестовский, серьёзно изучавший преступный мир 19-го века, устами одного из персонажей говорит в романе “Петербургские трущобы”: “Не всяк-то ещё “жиганом” может быть! Ты поди да дойди-ка сперва до “жигана”... В каторжанской иерархии, по свидетельству одного из исследователей преступного “дна” дореволюционной России, писателя и журналиста А.Свирского, “жиганы” относились к высшему разряду - “фартовикам”, Причём к “сливкам” “фартового” общества (уже за ними шли “шпана” и “счастливцы”).

В начале 20-го века “жиганами” стали называть “горячих”, дерзких, отчаянных преступников, уголовных вожаков. Именно поэтому “уркаганы” прозвали так “идейных” бандитов - те шли на самые дерзкие ограбления, убийства, очертя голову бросались в самые рискованные авантюры, не останавливаясь ни перед чем.

Любопытно, что и после разгрома “бывших” уголовный мир сохранил одобрительную окраску слова “жиган”. В 1930 году Дмитрий Лихачёв, узник СЛОНа (Соловецких Лагерей Особого Назначения) публикует в лагерном журнале “Соловецкие острова” статью “Картёжные игры уголовников”, где, помимо всего прочего, отмечает :

Жиган - “настоящий”, удалой вор, герой, каким рисует его шпана.

Жак Росси в своём капитальном “Справочнике по ГУЛАГу” даёт следующее определение “жигана” - “молодой, но авторитетный уголовник, вожак”.

Таким образом, называя своих противников “жиганами”, “урки” не выражали к ним пренебрежения, даже наоборот - оценивали их объективно и по достоинству. Но это не помешало “старым” уголовникам развязать против “новых” жестокую войну, объединив свои усилия в единый кулак.

Нельзя сказать, чтобы процесс завоевания “уркаганами” власти в местах лишения свободы проходил незаметно. Администрация внимательно следила за “авторитетами”. Так, в 1923 году Главное управление местами заключения РСФСР в специальном циркуляре обращало внимание местных органов власти на то, что в некоторых исправительных учреждениях поднимают головы опытные тюремные “сидельцы” с дореволюционным стажем. Подчёркивалось, что такие “иваны” не только стремились возродить старые тюремные “правила” и “традиции”. Они также устанавливали связь с другими местами заключения, с уголовниками на воле. Так строилась преступная система, позволявшая управлять “волей” из тюрем, обмениваться необходимой информацией, эффективно противостоять правоохранительным органам и т.д.

Места заключения тех лет были переполнены вследствие резкого роста арестантов, осуждённых на краткие сроки. Это приводило к тому, что администрация была вынуждена содержать краткосрочников вместе с особо опасными преступниками. Таким образом, “уркаганы” имели возможность навязывать свою власть и проповедовать свои идеи среди большинства арестантов.

В это время крупные уголовные “авторитеты” ни в коем случае не враждовали между собой, подчёркивали “братское” отношение друг к другу. Они отличались подчёркнутым спокойствием, сдержанностью, “благородством” манер, считая себя “аристократами” преступного общества. Одновременно этих людей характеризовала крайняя жестокость, цинизм, неразборчивость в средствах для достижения своих целей.

По состоянию на 1 января 1929 года в местах заключения России находилось около 37 тысяч профессиональных “авторитетов” - чуть более четырёх процентов от общего числа арестантов. Причём это были не только русские уголовники, но и “урки”, этапированные с Кавказа и из Средней Азии (поскольку там было невозможно обеспечить их строгую изоляцию от внешнего мира). Вся эта братия представляла собой серьёзную силу, которая, объединив под своим началом босяков, бродяг, беспризорников, недовольных “жиганами”, повела против “белой кости” жестокую и беспощадную войну. Схватка была достаточно кровавой, непродолжительной ввиду явного неравенства сил и неблагоприятных для “жиганов” обстоятельств. Они были вынуждены уступить.

РОЖДЕНИЕ "ЧЕСТНЫХ ВОРОВ"

Как раз в это время, в конце 20-х - начале 30-х годов, рождается одно из важнейших понятий российского уголовного мира - “вор в законе”, “законный вор”. Так в противоположность “жиганам”, бандитам стали называть себя уголовники старой формации и весь примкнувший к ним преступный мир. Таким образом они стремились подчеркнуть свою лояльность по отношению к Советской власти. Впервые слово “вор” стало не обозначением преступной специализации, а определением уголовной касты. Прежде этого значения у слова не было. Например, профессор М. Гернет, исследуя в начале 20-х годов места заключения Москвы, называл ворами обычных уголовников, занимающихся кражами - взломщиков, “домушников”, карманников, конокрадов, майданников и пр.

(Вообще же традиционное, исконно русское значение слова “вор” - преступник вообще, законоотступник. Например, в “Скаске, какова сказана у казни вору и богоотступнику и изменнику Стеньке Разину” известный разбойник именуется “вором” чуть ли не в каждой строке, несмотря на то, что в действительности он был грабителем и убийцей:

“Вор и богоотступник и изменник донской казак Стенька Разин!

...Ты ж, вор, сложась в Астрахани с ворами ж, боярина и воеводу князя Семена Ивановича Прозоровского, взяв из соборной церкви, с раскату бросил...

...А как ты, вор, пришел на Саратов и ты государеву казну и хлеб... все пограбил, и воеводу Кузьму Лутохина и детей боярских побил...”).

Теперь же “авторитеты” преступного сообщества стали именовать себя “честными ворами” (не желая замечать очевидной иронии такого странного словосочетания), “ворами в законе” (в слове “воры” ударение падает обязательно на второй слог: этим как бы сохранялась преемственность от старорежимных “иванов”). Называя себя ворами, профессиональные уголовники подчёркивали, что они сознательно занимаются только “чистым” воровством и не выступают против законов и политики государства. Была специально разработана “воровская идея”, построенная на отрицании ценностей “политических уголовников”. Краеугольный камень этой “идеи”: “честный вор” ни в коем случае не должен заниматься политикой (этим занимаются “воры” “нечестные”, враги Советской власти)! “Законники” специально подчёркивали, что политику Советского государства они признают и уважают, в отличие от “жиганов”, не борются против порядка управления. Они просто “трясут фраеров”, обкрадывают частных лиц, не замахиваясь на систему.

Кроме бандитов, низшими категориями преступников стали считаться убийцы (вор должен совершать “работу” технично, без пролития крови, “чисто”), хулиганы, насильники.

Впрочем, дело тут было далеко не в “техничности”. В первую очередь играли роль сроки наказания. Повторяем: не случайно “уркаганские” “авторитеты” называли себя именно “ворами”. Убийцам всё-таки отвешивали сроки приличные - до “червонца” (десять лет лишения свободы). А ворам - в самом крайнем случае - два года! И то лишь тогда, когда уголовник проходил по пункту “г” статьи 162 УК РСФСР - “тайное похищение чужого имущества (кража), совершённое из государственных и общественных складов, вагонов, судов и иных хранилищ... путём применения технических средств или по сговору с другими лицами”. (То есть государство опять же прозрачно намекало: моё - не тронь, тебе же дороже будет!)

Негативное отношение к хулиганам выработалось не сразу, а к середине 30-х годов (об этом подробнее - в очерке “Сталинская перековка...”).

Что касается насильников, видимо, огромное впечатление на “уркаганов” произвело то самое “чубаровское дело”, о котором мы рассказывали выше (в конце концов, проституток, что ли, мало? А с посторонними “красючками” того и гляди “попадёшь в блудную”: не спрашивать же у каждой комсомольский билет!).

значительно позже, объясняя странный уголовный титул “вор в законе”, совместивший в себе взаимоисключающие понятия, преступный мир стал называть “законами” те жёсткие правила и установления, по которым живёт российское криминальное сообщество традиционного типа. Однако в 30-е годы эти установления пока так просто и назывались - “правила”, “понятия”. Настоящий “законник” “жил по понятиям”. Слово “правила” тоже издавна было знакомо “уркаганам”: ведь и в дореволюционном преступном мире существовали “варнацкие правила”, “варнацкая честь”, “варнацкое слово”... ( “Варнаками” поначалу называли в Сибири каторжников, опасных преступников, беглецов; остальных звали просто поселенцами или “несчастненькими”. Слово имело явно негативный оттенок. Профессиональные уголовники, напротив, подхватив его, стали использовать в положительном смысле, определяя этим термином наиболее опытных, авторитетных “сидельцев” и главарей преступного мира).

Интересно, что некоторые “воры” и по сегодня не любят дополнение к своему титулу слов “в законе”...

в борьбе против “жиганов” власти объективно выступили на стороне “уркаганов”, поскольку основные свои силы органы ОГПУ и НКВД бросали именно против “идейных” банд, которые замахивались на устои государства и представляли поэтому повышенную опасность.

Власти, со своей стороны, оценили воровскую лояльность. Именно ворам обеспечивались самые маленькие сроки наказания, наиболее благоприятные условия его отбывания по сравнению с “политическими”. Только в советском законодательстве было разграничение на государственную и частную собственность. Разумеется, за покушение на государственную преступников карали значительно суровее. Тем самым преступника как бы подталкивали “бомбить” отдельных граждан, но не замахиваться на социальные институты.

Новоявленные “воры в законе” стали также именовать себя “блатными”. С начала 30-х и до середины 50-х годов оба эти понятия были в уголовном мире равнозначны. Они означали одно и то же: принадлежность к касте “избранных”.

История слов “блатной” и “блат” не менее любопытна, чем история метаморфозы слова “вор”. Разумеется, “блатной” происходит от “блат”. Но откуда взялось само слово “блат”?

Как известно, общепринятое значение слова “блат” - полезные связи, знакомства, благодаря которым можно достать что-либо в обход общепринятых правил, установлений, законов. “По блату” - благодаря выгодному знакомству, через “нужных” людей.

Существует множество версий происхождения слова “блат”, у каждой из которых есть свои сильные и слабые стороны.

Одно из самых остроумных предположений исходит из того, что русский “блат” берёт начало ещё во времена Петра Первого и происходит от голландского blat или немецкого Blatt - лист бумаги. В такой “блат” вносили имена бояр, откупившихся от “позорных” (с их точки зрения) процедур и повинностей: ношения “немецкой” одежды без длинных рукавов, бритья бород, необходимости отдавать своих “недорослей” для обучения ремеслу за границей и т.д. Помещённых в сей “блат” именовали “”блатными”, то есть избранными. А уже к концу XIX века слово перенял преступный мир.

С одной стороны, версия правдоподобная. Более того: она как бы косвенно подтверждается и любопытным свидетельством более поздней эпохи - рассказом Николая Бухарина. Бухарин вспоминал, что, услышав в первый раз от одного из иностранцев - членов Коминтерна выражение “Я получил костюм по блату”, он не мог сначала понять, о чём идёт речь. Потом ему объяснили, что коминтерновцам выписываются мандаты для получения продуктов и предметов первой необходимости в спецраспределителе, куда они приходят с листком и получают положенное. Таким образом, по мнению Бухарина, выражение “по блату” создали немцы-коминтерновцы от родного немецкого “блат” - лист бумаги.

Разумеется, толкование это забавно, но неубедительно, поскольку в уголовном жаргоне “блат” существовал значительно раньше (что не исключает словотворчества зарубежных коммунистов - но оно было уже вторично по отношению к российскому). Однако рассказ Бухарина показывает, что слово “блат” могло возникнуть при Петре и иметь немецко-голландские корни.

Правда, есть у этой версии один недостаток. Она не объясняет провала длиною в два столетия, когда слово “блат” практически не было известно ни в просторечии, ни в уголовном арго. Если слово возникло ещё в начале XVIII века, куда оно потом исчезло и почему вдруг воскресло в конце XIX-го? Неувязочка получается...

Некоторые исследователи дают другую этимологию слова “блат”, утверждая, что оно попало в русский язык из польского, где означало “укрыватель”; сами же поляки заимствовали его из еврейского, где blat означает “посвящённый, согласный”. Некоторые, впрочем, польское воровское “блат” толкуют как “взятка”, производя его от немецкого Blatt - бумажные деньги.

Наконец, необходимо отметить, что на идише одесских уголовников “блат” означал ладонь, “дай блат” соответственно - “по рукам, договорились”; “по блату” - по договору с глазу на глаз, по взаимному согласию.

Однако и у “одесской” версии есть существенный недостаток. Дело в том, что слово “блат”, как уже отмечалось выше, существовало в преступной среде в конце XIX - начале XX веков и означало любое преступление, а также группу, компанию, содружество уголовников (то же, что “кодло”, “малина”, “бражка” и пр.). В 20-е годы добавилось ещё несколько значений - например, подкуп, а также - тайный воровской жаргон (“он по блату понимает”, “он кумекает по-блатски”).

Безусловно одно: слово “блат” действительно имеет корни в немецком языке, а в русский попало, скорее всего, через идиш или польский, причём, конечно же, первоначально термин этот использовал исключительно преступный мир.

что касается “блатного”, здесь всё немного проще. Поначалу это производное от “блат” существовало в несколько иной форме: в XIX веке, например, “блатырями” называли конокрадов. В начале XX века появляются другие варианты. “Блатным”, “блатским”, “блатяком”, “блатняком” стали называть либо скупщиков краденого, либо людей, близких к преступному миру, но не профессиональных уголовников. То есть не “уркаганов”, но тех, кто имеет “блат” в криминальной среде. “Блатоватыми” именовали и сотрудников угро, милиционеров, тюремщиков, берущих взятки.

Но постепенно, уже к середине 20-х годов, “авторитет”, значимость слова “блатной” стали возрастать. А в начале 30-х новорожденные “воры” придают слову новый смысл.

Теперь “блатными” стали именовать настоящих преступников, избранных в особую касту путём строгого отбора - “крещения”, во время которого претендент подвергался всестороннему изучению и проверке. И только тот, кто выдерживал экзамен “достойно”, принимался в ряды “блатных” и становился настоящим “вором”. С подобной процедурой - ставшей обязательной для всего российского “воровского братства”! - профессиональный уголовный мир до сих пор не сталкивался, но вынужден был пойти на такой жёсткий отбор под давлением обстоятельств, чтобы оградить себя в дальнейшем от вторжения нежелательных чужаков. Подробнее об этом - в очерке “Сталинская перековка воровского братства”.

СМЕШНЫЕ СКАЗКИ
О "ВОРАХ"

В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ У НЕКОТОРЫХ АВТОРОВ, которые в своих произведениях касаются истории “воровского” движения, появилась тенденция совершенно удивительным образом объяснять как происхождение термина “вор в законе”, так и появление самих “воров”. Что любопытно: в этом смысле и “честняки”, и “менты” неожиданно заняли одинаковую позицию!

Так, может быть, если одного и того же мнения придерживаются люди, занимающие в обществе антагонистические позиции, оно и является объективным? Что же, давайте познакомимся с этим мнением детальнее.

“воровское” толкование появления “законников” ярко отражено в книге журналиста Виталия Ерёменко “Воровской орден”. Оговоримся сразу: это вовсе не “официальная точка зрения” “воровского братства”. Но, во всяком случае, это попытка некоторых “честняков” задним числом отделить себя от неблаговидного прошлого, связанного с тем, что “воры” далеко не всегда были “защитниками арестантов”; долгое время они беззастенчиво грабили их и открыто паразитировали за их счёт.

Мы не будем обсуждать подлинность “Письма прошляка” (то есть бывшего “вора”), которое приводит в своей книге Ерёмин. Во всяком случае, некоторые приведённые там легенды действительно бытуют в уркаганском мире. Одна из них - о появлении понятия “вор в законе”:

Вором мог назваться только оголец, то есть беспризорный, голый, у которого не было ничего: ни дома, ни родителей, ни еды. Воров, у которых всё было, мы презирали, называли их домашняками. О них говорили: “Не украдёт - его мама накормит”.

Были ещё блаторилы - взрослые парни, которые собирали вокруг себя домашняков и недопонимающих огольцов, обыгрывали их в карты, всячески использовали, тем и жили. Это они, объявив себя ворами в законе, придумали коронацию. Как только они это сделали, воры из числа беспризорников стали называть себя “честными ворами”. Звучит смешно, но мы не хотели, чтобы нас смешивали с блаторилами. Кодекс поведения (в любых ситуациях найти самое честное, самое справедливое решение), который у нас сложился, мы потому и назвали “законом”, что его нужно было выполнять неукоснительно. Но сами себя ворами в законе не называли. Это слово пошло от ментов. Это они спрашивали на допросах: “Что, законник?”, когда мы отказывались колоться, стучать или давать показания в роли потерпевшего...

Честно говоря, все эти “воспоминания и размышления” не могут не вызвать саркастическую улыбку у человека, знакомого с истинным положением дел. Почему? Разберёмся по пунктам.

Во-первых, с кем мы имеем дело? По его собственным признаниям, автор письма родился в 1927 году. Первый срок получил в 12-летнем возрасте (когда “воровское” движение было уже в расцвете). Завершилась его “воровская” эпопея в 1958 году. Другими словами, основная уголовная деятельность “мемуариста” приходится на послевоенные годы. К этому времени уже давно сложились и действовали “воровские законы”, сложились обряды и традиции... Поэтому совершенно дико читать тирады типа “кодекс поведения, который у нас сложился, мы потому и назвали “законом”... Помилуйте! Да этот кодекс сложился - и “законом” его назвали - ещё до того, как вы перестали пешком под стол ходить!

Далее. Нелепо звучит утверждение о том, что якобы нехорошие “блаторилы” объявили себя “ворами в законе” и “придумали коронацию”. Да она придумана была, когда анонимному автору письма было года три-четыре! К тому же из объяснения совершенно непонятно, почему же эти самые “блаторилы” назвали себя не просто “ворами”, а именно “в законе”. И почему “менты” называли “честных воров” “законниками”?

К слову, о “честных ворах”. Это словосочетание появилось задолго до того, как его “придумали” послевоенные “огольцы”. О смысле и происхождении понятий “вор в законе” и “честный вор” мы уже говорили в предыдущей главе. И чтобы уж последним штрихом довершить картину: с первых лет появления верхушка “советского” уголовного мира именовала себя не только “ворами в законе” (или просто “ворами”, или “законниками”, или “честными ворами”, или “честняками” - всё это синонимы), но часто рекомендовалась просто - “Я - в законе!”. Считая, что этого вполне достаточно для обозначения своего статуса. Вовсе не чураясь дополнения “в законе”, а как бы даже подчёркивая его.

Есть немало и других возражений, однако, думается, вполне достаточно сказанного выше.

чекистскую версию возникновения “воровского ордена” подробно развили Георгий Подлесских и Андрей Терешонок в своей книге “Воры в законе: бросок к власти”. По их мнению, каста “воров” вообще была создана... органами ОГПУ!

Впрочем, эта теория настолько экзотична, что лучше всего предоставить слово самим авторам:

Приказ ОГПУ № 108/65 от 8 марта 1931 года предписывал органам ОГПУ проводить мероприятия по чистке личного состава милиции и УГРО (уголовный розыск), предупреждать проникновение в агентурный аппарат милиции и УГРО преступного элемента и вести наблюдение за проведением этих директив в жизнь.

И вот что интересно. В этом же приказе рекомендовалось привлекать классово близких пролетариату и крестьянству людей для выявления чуждых элементов, проникающих в органы милиции и УГРО. Практики совершенно однозначно трактовали данное положение как возможность использовать уголовников (!) в борьбе с врагами народа...

Подобного рода операции относились к прерогативе ОГПУ-НКВД. В частности, ими занимался так называемый отдел Уголовного Розыска Главной Инспекции ОГПУ, который разрабатывал методы борьбы с уголовной преступностью и внедрял их в практику.

...Разумеется, ОГПУ осознавало опасность того, что огромные массы людей, содержащиеся в ужасных условиях советских концлагерей, восстанут. Чтобы устранить эту опасность, в лагерях началась активная вербовка в качестве агентов ОГПУ уголовных авторитетов из числа так называемых “уркаганов”, профессиональных уголовников. Были выработаны соответствующие инструкции для оперативной работы с этой категорией уголовников. В частности, рекомендовалось создавать контролируемые ОГПУ группировки во главе с завербованным уголовным авторитетом, который с помощью своих “соратников” мог бы обеспечивать необходимую дисциплину среди “троцкистов” (так называли осуждённых по статье 58).Эти группировки не должны были “лезть в политику”, завербованным авторитетам запрещалось самим участвовать в насилии над осуждёнными; запрещалось иметь собственность сверх того, что положено было рядовому осуждённому. Однако были и существенные послабления в режиме содержания: завербованные уголовники не работали и имели возможность свободного передвижения по лагерю для встреч с подобными людьми и сбора информации; администрация же лагерей обязана была всячески поддерживать авторитет этих агентов. К подобной уголовной аристократии привилась кличка “блатные”, на жаргоне - “блатари”.

Однако довольно скоро они сами стали называть себя “ворами в законе”. Спроси сегодня у подобного деятеля о значении этого выражения, и последует гордый ответ, что “в законе” - значит, авторитет признан “по закону” преступного мира и сам соблюдает воровские “законы”. Пусть так. Но не следует забывать, кто позволил этим “баронам” выделиться из остальной массы заключённых и с какой целью использовал их авторитет.

Для начальника лагеря слова “в законе” означали, что авторитет завербован ОГПУ в качестве агента...Кроме того, каждый лагерный начальник был одновременно и старшим оперативным начальником, предоставляя регулярные отчёты об агентурной работе среди заключённых. Воры в законе находились у них на оперативном контакте. Такова, как говорится, правда жизни.

Мы, со своей стороны, уточним: такова, как говорится, ложь и нелепая легенда сочинителей, густо замешанная на невежестве. Но отмахнуться от неё мы не можем. Всесторонне проанализируем “теорию” бойких авторов.

Названный выше приказ ОГПУ по времени действительно совпадает с периодом становления “воровского ордена” - началом 30-х годов. Но только на этом его “связь” с возникновением “воровской” касты и заканчивается. Объясняем, почему.

Приказ, на который ссылаются “исследователи”, - отражение глухой и долгой борьбы органов ГПУ и милиции. Борьба эта велась с 1924 года, когда заместитель председателя ГПУ Генрих Ягода подписал секретный циркуляр, где ставился вопрос о передаче в ведение ОГПУ органов милиции и уголовного сыска. В то время против этого резко высказался нарком внутренних дел Александр Белобородов. Он дал резкую отповедь Ягоде, заявив, что надо улучшать милицию, а не менять её подчинённость. И вопрос был снят с повестки дня.

Однако, выждав, Ягода всё же добился в конце концов своего: с его подачи 31 декабря 1930 года ВЦИК и СНК РСФСР упразднили своим постановлением НКВД РСФСР, а функции руководства милицией и уголовным розыском передали ОГПУ.

Чекисты победили. Но им необходимо было показать, что передача милиции в их ведение была совершенно необходима. Вот тогда в марте 1931 года появляется знаменитый приказ ОГПУ, который предписывал всем чекистам в центре и на местах заняться активной чисткой аппарата милиции и уголовного розыска. Проще говоря, необходимо было доказать бездарность, непрофессионализм, коррумпированность и другие “грехи” работников милиции и “принципиальность”, “боевитость” чекистов в разоблачении этих фактов.

Разумеется, не последнюю роль играли и обвинения в сращивании сотрудников милиции с преступным элементом. Поэтому в приказе милиционерам запрещалось входить в близкий контакт с уголовниками и заключать с ними какие-либо негласные соглашения. То есть всю оперативную работу чекисты оставляли за собой.

Все эти “интриги мадридского двора” и являются тайной подоплёкой знаменитого приказа. Отсюда и всяческое нагнетание обстановки, призывы использовать все средства для “разоблачения” “продажных” “ментов” (чекисты в этом контексте, разумеется, выглядят идеально чистыми и благородными “борцами за правое дело”).

Впрочем, при любых раскладах направленность приказа - узко специальная: борьба за чистоту рядов милиции и угро. Поэтому никакой связи с поддержанием порядка в советских концлагерях и предотвращением “восстаний” он не имел и иметь не мог. Это - совершенно разные области оперативной работы.

Далее. Терешонок и Подлесских обращают внимание на рекомендацию использовать при разоблачении чуждых (преступных) элементов в милиции и угро “классово близких” пролетариату и крестьянству людей. При этом авторы подчёркивают, что имелись в виду уголовники.

Действительно, имелись в виду уголовники. Но далеко не всякие уголовники! Более того: в то время из категории “классово близких” исключались профессиональные “урки”. Не случайно в исправительно-трудовом кодексе 1924 года, например, было чёткое разделение между заключёнными “из трудящихся” и “не принадлежащими к классу трудящихся”. Профессиональные преступники, рецидивисты относились к последним...

Было существенное различие между терминами “социально близкий” и “классово близкий”. Если “социально близкими” Советская власть могла считать профессиональных уголовников и “босяков” (особенно этот термин стал популярен в период “перековки” преступников на “великих стройках социализма” в 30-е годы), то под “классово близкими” имелся в виду совершенно другой контингент.

Чтобы читателю стало совершенно ясно, какой именно, мы приведём отрывок из рассказа стрелка ВОХРа, напечатанного в знаменитом сборнике “Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства 1931 - 1934 гг.”:

Сам я из деревенской бедноты, сын батрака. В старую армию попал молодым парнем в шестнадцатом году. В революции участвовал на фронте, а в Красную армию пошёл добровольцем.

Как случилось, что я свихнулся, - я вам рассказывать не буду... Пять лет получил. Сначала сидел я в смоленских лагерях, а как начали строить канал, попал в Карелию.

Привезли нас в Медвежью гору. Меня вызвали в Управление, поговорили, что я из бедняков и был в Красной армии, статья у меня подходящая и срок небольшой, и меня отобрали в ВОХР. И других отобрали, и всем дали оружие. Никак я такого оборота дела не ожидал...Десять лет как не держал я в руках винтовку...

- Винтовка хорошая, чего смотришь? - незаметно подошёл командир. - Имей в виду - если заключённому дают винтовку - это честь. В охрану не всякого принимают, с разбором. Классово-близких нам. Понятно?

- Понимаю, гражданин начальник.

- Ну, смотри, товарищ, служи исправно.

Так что “классово близкими” в начале 30-х были вовсе не “блатари” и рецидивисты, а бытовики с обязательной принадлежностью к рабочим или крестьянам. Таким новая власть доверяла самоохрану. Таких выделяла из общей арестантской среды. Тот же вохровец вспоминал: “Насиделся я по домзакам с ворами, с бандитами. Иной на волю на месяц, как на курорт, выйдет и опять в тюрьму, поплёвывает да на блатном языке своё чешет. Я среди них ни как свой ни как чужой”. Другими словами, между “классово близкими” бытовиками и “социально близкими” “уркаганами” была дистанция огромного размера. Именно на “классово близких” и рекомендовала опираться власть, чтобы предотвратить проникновение преступного элемента (надо думать, как раз из “социально близких”!) в правоохранительные органы.

Мы, кстати, рассказывали о наплыве разношёрстной массы уголовников в органы правопорядка в первые годы после революции. В конце 20-х встречалось и другое: уголовным душком были пропитаны ряды добровольных помощников милиции - дружинников. В том же Ростове-папе члены созданных в помощь милиции рабочих дружин имели связи со спекулянтами, шинкарями; упоённые властью, совершали самовольные облавы, обыски... Случалось, среди дружинников оказывались даже крупные бандиты! Именно за чистоту рядов и ратовал приказ 1931 года, на который ссылаются Терешонок и Подлесских. Но при чём же здесь “законные воры”?

однако приведённые выше возражения ещё не опровергают версии о том, что касту “воров” в советских лагерях создали чекисты - пускай они даже не руководствовались приказом 108/65, а просто исходили из ситуации, реально сложившейся в местах лишения свободы.

Конечно, мы далеки от мысли спорить с тем, что оперативные работники лагерей (домзаков, арестных домов и пр.) активно вербовали агентов в среде профессиональных уголовников и успешно использовали их в борьбе против преступности (равно как и в других целях). Внедряли в воровскую среду и своих агентов чекисты и из числа штатных сотрудников...Что было, то было. Работа с так называемым “негласным элементом” - обычное дело не только в деятельности отечественной милиции. То же самое можно сказать и о полиции других стран.

Кстати, видимо, в широко известной “блатной” песне “Мурка” речь идёт об одной из удачных операций чекистов по внедрению в уголовный мир своего агента; причём этот агент (в ряде вариантов называется не только имя, но и фамилия - Маруся Климова) пользовался авторитетом в бродяжьей среде:

Речь держала баба, звали её Мурка -
Сильная и смелая была;
Даже злые урки
Все боялись Мурки -
Воровскую жизнь она вела...

Хотя не следует преувеличивать “документальность” этой песни. Известно, например, что “уркаганский мир” практически не допускал участия в своих сходках женщин-“блатнячек”. Более вероятно, что речь идёт о собирательном персонаже. На это настраивает уже само имя - Мурка. “Мурками” звали сотрудников московского уголовного розыска - МУРа. Бытовала даже поговорка - “Урки и мурки играют в жмурки”, то есть одни ловят, другие прячутся. Так что, скорее всего, “Мурка в кожаной тужурке” первоначально мыслилась как типический образ агента-чекиста, и лишь позже превратилась в “Мурку-мурёночка, Марусю Климову”...

Но факт остаётся фактом: оперативная работа и в лагерях, и на воле, в уголовной среде, чекистами велась активно. Однако авторы книги “Воры в законе” чрезвычайно преувеличивают её эффективность, приписывая сотрудникам ОГПУ создание “воровской” касты и управление ею. Терешонок и Подлесских попросту не представляют тогдашней ситуации в преступном мире. “Блатных”, “воров” в начале 30-х годов насчитывались тысячи и на воле, и в арестантской среде; это уже значительно позже, к началу 50-х, “воровской мир” ужесточил отбор в свои ряды, а в 60-е годы и вовсе число “законников” сократилось до нескольких сотен (о причинах этого мы расскажем в следующих главах). Самый гениальный оперативник НЕ В СОСТОЯНИИ не только завербовать такое количество агентов, но тем паче негласно поддерживать с ними связь - держать “на оперативном контакте”! Подобное утверждение звучит абсолютно дико. Авторы “чекистской теории” попросту перенесли реалии недавнего прошлого, когда “законных воров” насчитывалось от 400 до 600, на 30-е годы. И, разумеется, попали в довольно глупое положение... Конечно, их объяснение некоторых позиций “воровского закона” рекомендациями чекистов не лишено остроумия. Однако к реальной жизни никакого отношения не имеет.

но вёрнёмся к нашим “теоретикам”. Продолжая изыскивать “подтверждения” своей версии, Подлесских и Терешонок сообщают следующее:

...Служба безопасности, породив воров в законе, чрезвычайно плотно опекала их. За каждым шагом авторитетов в зоне, казалось бы даже идущим от души, в действительности стояло неукоснительное выполнение строжайшей инструкции... “Отца советской космонавтики” С.П. Королёва в заключении, на прииске, тайно опекал вор в законе по кличке “Батя”... Именно “Батя” поддерживал Королёва и в буквальном смысле спас от смерти - не дал замёрзнуть в жуткие морозы, сняв с собственного плеча и подарив овчинный полушубок. Причина такого благородства? Ему было сказано оперработником госбезопасности, что он головой отвечает за жизнь “Профессора” (кличка С.П. Королёва в заключении).

И другой маленький пример. За два года до войны воровской “съезд” принял установку не грабить военных. И впрямь, грабежи военных прекратились совершенно. В любой час ночи, в любом месте и на любой улице, трезвые или совершенно пьяные, военные были в такой же безопасности, как в штабе дивизии. Почему бы вдруг грабители и мокрушники воспылали столь необычной любовью к защитникам родины? Таков был приказ воров в законе, за которыми стояли их настоящие хозяева - оперативные службы НКВД.

Все эти “объяснения” тоже довольно нелепы. Авторы не обращают внимания даже на явные несуразности. Какой же смысл власти, если она понимает всю значимость “отца советской космонавтики”, засылать его на прииски, подвергать реальной опасности его жизнь (ведь его “в буквальном смысле спасли от смерти”!) - и тут же “заботиться” об этой жизни, поручая такое дело “вору”, своему “агенту”? Если бы власть в то время действительно испытывала потребность в Королёве как в учёном - он бы уже находился “на шарашке” и неплохо себя чувствовал, работая на систему - без всякой “отеческой опёки” чекистов и “воров”!

К тому же умиляет эта истинно чекистская черта - искать подоплёку нормальных человеческих чувств исключительно в “приказе сверху”. Но надобно знать “господам чекистам”, что случаев, подобных описанному выше, - десятки, если не сотни! И дело вовсе не в “указаниях” или “секретных формулярах”, а в обычных человеческих отношениях.

Например, в 1928 году двадцатилетний питерский студент Дмитрий Лихачёв (в то время практически никому не известный) и его друзья были арестованы за создание студенческого кружка: как раз в то время ОГПУ приступило к ликвидации подобных - даже самых безобидных - объединений, считая их “гнёздами контрреволюции”. Лихачёва сослали на Соловки, в печально известный УСЛОН - Управление Соловецких Лагерей Особого назначения. И вот что вспоминает нынешний академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв:

Чему я научился на Соловках? Прежде всего я понял, что каждый человек - человек. Мне спасли жизнь “домушник” (квартирный вор) Овчинников, ехавший с нами на Соловки вторично (его возвращали из побега, который он героически совершил, чтобы увидеться вновь со своей “марухой”), и король всех урок на Соловках, бандит и соучастник налётов знаменитого Лёньки Пантелеева - Иван Яковлевич Комиссаров, с которым мы жили около года в одной камере. (“Записки и наблюдения”).

Неужто и здесь следует искать “руку ОГПУ”?

по поводу запрета грабить военных - совсем уж просто. Выше мы уже не однажды приводили факты, свидетельствующие о том, что “воровские” “законы”, “понятия”, “правила” и тому подобные установления создавались и корректировались с обязательным учётом социальных изменений и настроений в обществе. Яркие тому примеры - реакция уголовного мира на введение “расстрельной” 59-й “бандитской” статьи или на объявление хулиганства “контрреволюционным преступлением”.

То же самое мы видим и в 1939 году, когда “законники” действительно принимают решение не грабить военнослужащих. Надо представлять реальную обстановку тех лет, героику Халхин-Гола, поэтизацию человека в форме... Если уж обычное хулиганство расценивалось как “контрреволюция”, то можете себе представить, что такое было преступление против армейского офицера! Это равносильно тому, чтобы самому себе “намазать лоб зелёнкой” (так на блатном жаргоне называется расстрел)! К тому же “блатные” поддерживали свой образ “социально близких”, “защитников Советской власти”... Так что какие уж там чекисты; и без них “воры” прекрасно понимали, что к чему. Как говорится, не пальцем деланные...

авторы “чекистской теории” не поняли главного. Действия “воров” направляло вовсе не ОГПУ. Эту задачу взяло на себя непосредственно руководство страны, власть предержащие. Вырабатывая политику Советского государства, его тактику и стратегию (в том числе и по отношению к уголовному миру), эти люди прямо или косвенно заставляли “уркаганов”, “законников”, “босяков” поступать тем или иным образом, если те хотели выжить, чувствовать себя спокойно, не вызывать по отношению к себе репрессий...

И это уже не сказка - это чистая правда.

КОСТЮМЧИК НОВЕНЬКИЙ,
ОЛЁСИКИ СО СКРИПОМ...

РАССКАЗЫВАЯ О ПРОТИВОСТОЯНИИ "ЖИГАНОВ" И "УРКАГАНОВ", чрезвычайно интересно обратить внимание и на “воровскую” моду. Профессиональные уголовники даже всем видом своим старались отличаться от “жиганского” мира. Разумеется, “жиганы” как представители “старорежимной” элиты стремились одеваться подчёркнуто элегантно, броско, эффектно - то, что называется “шикарно”. Вожакам старались подражать и “жиганята”. В уголовном жаргоне даже появилось слово “жиганить” - модно одеваться, форсить. НЭП создавал для этого особо благоприятные условия.

Правда, порою эта “жиганская” мода выглядела достаточно эклектично: надо учесть, что далеко не все “благородные бандиты” имели в своё время возможность вращаться в высшем обществе, приобрести хорошие манеры и изысканный вкус. Оказала своё влияние и “нэпманская” волна - мода сытых мещан. Ценились клетчатые пиджаки и лаковые штиблеты, резные трости и соломенные шляпы. Свой вклад внесли и весёлые кронштадтские матросы: неизменный “рябчик” (тельняшка) и брюки-клёш, а также знаменитые кепки-“капитанки”, позже заимствованные “уркаганской” модой.

“Урки”, напротив, в пику “буржуям” и их “пристяжи” предпочитали народный стиль. Они как бы подчёркивали, что презирают всякую роскошь. Основными атрибутами их одежды были пиджак (желательно “в ёлочку”), “прохоря” - сапоги в гармошку, в которые заправлялись брюки, из головных уборов - кепка-восьмиклинка с небольшим козырьком (та самая “малокозырочка” с дырочками “у самого темени”, о которой поёт группа “Любэ”), зимой - шапка-кубанка.

Причём важна была не только одежда сама по себе, но и умение её носить. Например, брюки заправлялись в сапоги с особым напуском, а сами сапоги тоже сжимались “в гармошку” искусным способом - “третями”. Как в песне на стихи Михаила Танича:

А на мне - татуировки и тельняшка,
И зашпилены “третями” прохоря...

К слову сказать, с разгромом “жиганского” движения некоторые атрибуты “фирменного стиля” поверженных перешли в “воровскую” моду. В частности, та же тельняшка и синяя фуражка-“капитанка”.

Интересны в этом смысле “Соловецкие записи” 1928 - 1930 годов Дмитрия Сергеевича Лихачёва, где он, студент, выходец из интеллигентной семьи, попавший в концлагерь, пишет:

Я в полушубке романовском, студенческая фуражка нарочно (я решил надеть синюю студенческую фуражку, чтобы не принимали за урку) и в сапогах...

Действительно, сапоги, полушубок, фуражка могли ввести в заблуждение стороннего наблюдателя; истинно “уркаганский” ансамбль! И только студенческий фасон головного убора указывал на разницу...

Типичным “блатным” штрихом являлся и обмотанный вокруг шеи шарф - независимо от погоды и времени года. Атрибут чисто “жиганский”, особенно любимый беспризорниками (забавно, что подобный шарф стал деталью “туалета” знаменитого литературного авантюриста Остапа Бендера; разница лишь в цвете: босяки предпочитали белый ). Поэтому “воровской фасон” как бы объединил оба стиля - “жиганский” и “уркаганский”. В одной из “блатных” песен (хотя и созданных значительно позже) портрет “блатаря” даётся довольно яркий:

Тогда я носил “восьмиклинку”,
Пил водку, покуривал “план”,
Влюблён был в соседскую Зинку
И с нею ходил в ресторан.
Я “шабер” таскал за “голяшкой”
Фартовых своих хромачей,
Носил под рубахой тельняшку -
Подарок одесских “бичей”.
“Восьмиклинка”, “восьмиклинка” -
И на лад идут дела,
“Восьмиклинка”, “восьмиклинка” -
Это блат - и все дела!

Правда, тельняшка присутствовала в “воровском ансамбле” далеко не всегда. Один из тех, кому непосредственно довелось видеть “воров” тех лет и общаться с ними, Владимир Ефимович Пилипко (его рассказ относится к началу 30-х годов, ко времени страшного голода; рассказчику тогда было 8 - 10 лет) описывал мне ростовских “щипачей” того времени следующим образом:

- Конечно, для нас, пацанов, эти люди были овеяны особой романтикой. Они были не просто ловкими, отчаянными, но и красивыми. Одеты всегда чисто, подчёркнуто аккуратно, даже элегантно, что называется, с иголочки. Длинный пиджак-“лепёха”, идеально отглаженные брюки-“шкары”, заправленные в сверкающие сапоги-“прохоря” особым образом - с лёгким напуском... Сорочка обычно - либо кипельно белая, либо модная клетчатая. А вот галстука “блатные ребята” не признавали категорически. Кепка с маленьким козырьком и - особый шик - белый шарфик. Стрижка - очень короткая...

О живучести традиций подобной “блатной” моды свидетельствует и писатель Эдуард Хруцкий, вспоминая своё детство:

Перед кровавыми подвигами Тишинки бледнела слава Марьиной Рощи, Вахрущенки и Даниловской заставы. Я по сей день помню пугающее скопище этой человеческой нечисти. На территории этой была своя иерархия и даже некая “форменная одежда”.

Ниже всех стояли уголовные солдаты - огольцы. Они ходили в синих кепках-малокозырках, в скомканных “в гармошку” хромовых сапогах, и белый шарф на шее, и, конечно, золотой зуб-фикса...

То есть к середине 40-х годов “уркаганская” мода из “элитной” уже превращается в общеуголовную; “шиковать” стремятся даже “низы” преступного “дна” (те, кого на нынешнем жаргоне принято называть “быками”, “бойцами”, “торпедами”).

“Воры в законе”, включив в свою среду значительную часть рядового “жиганского” контингента, не смогли устоять перед элементами “шикарной жизни” и “манерами”,привнесёнными этими людьми. “Вор”, заявляя о себе как об “элите” преступного мира, стремился выделиться среди окружающих. В знаменитой воровской песне, события которой относятся к 1934-1935 годам (“Помню, в начале второй пятилетки/ Стали давать паспорта...”), образ “вора” выписан с аристократической утончённостью:

Прилично одетый, с красивым букетом,
В сером английском пальто,
Город в семь тридцать покинул с приветом,
Даже не глянул в окно.

И конечно же, завершающим штрихом в портрете “козырного вора” была знаменитая “фикса” - золотая коронка на одном из зубов. Как поётся в жестоком уркаганском романсе -“парень в кепке и зуб золотой”...

Надо подчеркнуть, что новый воровской мир перенял от “жиганского” не только отдельные детали моды. Некоторые “понятия” преступников из числа “бывших” стали неотъемлемой частью так называемого “воровского закона”. Например, требования полного отказа от родных, от создания семьи, от личной собственности, от участия в коммерции. А главное - строжайший запрет на службу в Красной Армии, требование ни в коем случае не брать из рук власти оружие! Беспризорники, босяки, профессиональные преступники считали все эти требования вполне разумными, справедливыми и не противоречащими “воровской идее”. “Пацаны” свыклись с ними, и новые поколения “воров” старались следовать этим правилам. Правда, жизнь вносила свои коррективы. Но об этом - позже...

ЖИВ КУРИЛКО!
МИФ О СОЛОВЕЦКОЙ
"ЖИГАНСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ"

ХОТЕЛОСЬ БЫ СКЗАТЬ НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ДАЛЬНЕЙШЕЙ СУДЬБЕ БЫВШИХ БЕЛОГВАРДЕЙСКИХ ОФИЦЕРОВ и других представителей “старого мира” - предводителей тех самых “жиганов”, которые потерпели поражение в первой серьёзной битве уголовных кланов. Не столько о судьбе офицерства вообще, сколько о попытке части этих людей выжить в советских лагерях. И даже - создать островок с собственной властью. Властью зачастую жестокой и зверской.

Имеется в виду сотрудничество чекистов и бывших белогвардейских офицеров в Соловецких лагерях особого назначения - печально знаменитом СЛОНе.

Сведения о таком сотрудничестве довольно противоречивы. Тем важнее нам попытаться нарисовать объективную картину того, что происходило в конце 20-х - начале 30-х годов в Соловецких лагерях особого назначения. Действительно ли белое офицерство и представители бывших имущих классов сумели на время “удержать масть” в самом страшном на то время концентрационном лагере Республики Советов?

Некоторые узники этого концлагеря как бы подтверждают это в своих мемуарах.

Например, у соловчанина Олега Волкова читаем:

“По проходу между нарами идёт в окружении целой свиты начальник пересылки - легендарный Курило, с ногами колесом, как у заправского кавалериста, и со стеком в руке. У него неторопливые жесты, негромкий голос, глаза прищурены. Иногда он, приостановившись, начинает кого-нибудь пристально в упор разглядывать. Молча. И вдруг молниеносно хлестнёт наотмашь стеком, норовя рассечь лицо...

Но вот Курило остановился против меня... У него подчёркнуто офицерская выправка, он слегка подёргивает обтянутой галифе ляжкой, небрежно играет стеком. На нём тонкие кожаные перчатки - не марать же руки!

- Не вставайте, ради Бога, - предупреждает он мою попытку подняться перед начальством. Курило слегка, по-петербургски, грассирует. - Мне про вас говорили. Я тоже петербуржец, хотя служил в Варшавской гвардии...

Мы вспоминаем Петербург, находим общих знакомых, называем дома, где обоим приходилось бывать - мир тесен! Курило, оказывается, второй год в заключении, устроен сносно, “насколько возможно в этих условиях, ву компренэ...”... Пять минут назад он на моих глазах хлестал по лицу, кощунственно матерясь, подвернувшегося старого еврея...

- С этой сволочью иначе нельзя, ничего не поделаешь!

О, лагерное начальство знало что делало, когда порасставило одних заключённых надзирать за другими, поощряя при этом самых ревностных и жестоких, готовых служить безотказно. Находились садисты, обретшие в ремесле палача своё призвание. Рассказывали, что Курило лютовал ещё в гражданскую войну, будто бы мстя за изнасилованную красноармейцами невесту и истреблённую семью. Как бы то ни было, в его лице проглядывало что-то опасное и сумасшедшее... Разумеется, таким “бывшим”, как я, со стороны Курило ничего не грозило, разве пришлось бы выполнять прямое приказание начальства”.(“Погружение во тьму”)

Илл. №9: О. Волков. “Погружение во тьму”, вклейка между стр. 160-161, стр. пятая, фото вверху.

Подпись -

Олег Волков. Соловки, 1925 г.

Академик Д.С. Лихачёв, отбывавший наказание на Соловках примерно в одно время с Волковым, описывает того же Курило (Курилко) и ещё одного арестанта из “бывших” следующим образом:

“Белобородов, пошатываясь, т.е. пьяный, на нём чекистская шинель, длинная до невозможности, фуражка с широким дном и козырьком (околыш, воротник и обшлага у шинели чёрные - такова форма лагерной охраны из заключённых)... Типичный садист; такой же был и другой, принимавший этапы, - бывший гвардейский офицер Курилко... Тон гвардии поручика. Картавил, с Курилкой говорил по-французски; это остатки белогвардейцев, сидевших ещё в Пертоминском лагере”.

Но позже Лихачёв делает уточнение:

“В записи вкралась одна досадная ошибка... Принимал наш этап не “Белобородов”, а Белозёров. Ни тот, ни другой - Курилка - гвардейскими офицерами никогда не были. Курилка был из Москвы из офицерской семьи. В гражданскую служил в Красной Армии и только один месяц в Белой (изменял). Но за гвардейца себя выдавал и по-французски знал несколько фраз. Должен подчеркнуть, что самыми твёрдыми морально были - духовенство и кадровые военные. Среди них не было ни сексотов (секретных сотрудников), ни охранников из заключённых” (“Соловецкие записи. 1928 - 1930”).

Ил. №10: Д. Лихачёв. “Каторжные игры уголовников”, стр. 43.

Подпись -

Дмитрий Лихачёв. Соловки, 1929 г.

Правда, с Лихачёвым насчёт охранников расходится во мнении тот же Волков:

“С лишком год после моего водворения в Соловки - до зимы двадцать девятого -. пятьдесят восьмая статья, иначе говоря, “бывшие” в широком значении, не подвергалась последовательной травле. Наоборот, контрики ведали хозяйственными учреждениями, возглавляли предприятия, руководили работами, управляли складами, финансами, портом, санчастью; заполняли конторы. Комендатура - внутренняя охрана лагеря - комплектовалась бывшими военными”.

А Александр Солженицын в “Архипелаге ГУЛАГ” утверждает ещё более определённо:

“...Управляют лагерной жизнью отчасти - белогвардейцы! Так что Курилко был - неслучаен.

... В охрану кроме вольных набираются бытовые убийцы, фальшивомонетчики, другие уголовники (но не воры)... Но кому заниматься всей внутренней организацией, кому вести адмчасть, кто будут ротные и отделённые?.. Это лучше всего могли бы бывшие военные. А какие ж тут военные, как не белые офицеры? Так, без сговора и вряд ли по стройному замыслу, складывается соловецкое сотрудничество чекистов и белогвардейцев”.

Впрочем, Солженицын не был бы Солженицыным, если бы, с его ненавистью к большевизму (к сожалению, нередко мешающей ему делать объективные выводы) допустил продолжительность такого союза. Отдав белогвардейцам командные посты внутри лагерей, он тут же уточняет:

Заняв Адмчасть Соловков, белогвардейцы стали - бороться с чекистами! Ваш-де лагерь - снаружи, а наш - внутри. И кому где работать, и кого куда отправить - это Адмчасти дело. Мы наружу не лезем, а вы не лезьте к нам.

Как бы не так! Именно внутри-то и должен быть лагерь весь прослоен стукачами Информационно-Следственной Части! Это была первая и грозная сила в лагере - ИСЧ... И с ней-то взялась бороться белогвардейская АЧ!.. Адмчасть выявляла стукачей для отправки их на этап. Стукачей ловили, они убегали, прятались в помещении ИСЧ, их настигали и там, взламывали комнаты ИСЧ, выволакивали и тащили на этап.

...С каждым годом Адмчасть слабела: бывших офицеров становилось всё меньше, а всё больше уголовников ставилось туда (например, “чубаровцы” - по нашумевшему ленинградскому процессу насильников”).

В общем и целом картина складывается достаточно ясная. До начала 30-х годов “белая кость” принадлежала к “лагерной аристократии” Соловков. “Бывшие” занимали самые “хлебные” места, сотрудничали с администрацией, в то время как обычная масса арестантов подвергалась страшным гонениям, унижениям, издевательствам - вплоть до физического уничтожения. При этом ряд бывших белых офицеров отличался особой жестокостью по отношению к остальным лагерникам.

В принципе, всё это хорошо укладывается в схему “жиганской” психологии “бывших” - даже если бы белогвардейцы из лагерного надзора и не принадлежали непосредственно к “новым русским” уголовного мира 20-х годов, а попали в лагерь по другим причинам. Психология-то похожая! Представители дореволюционных имущих классов из тех, кто не поддержал Советскую власть, естественно, должны были ненавидеть “низшие” классы, которые, по их мнению, уничтожили Отечество, пошли на сговор с Германией, заключив позорный Брестский мир, развалили империю и проч. Кроме всего прочего, эта чуждая “бывшим” власть пыталась их сгноить в изоляции, уничтожить.

И “белая кость” - наперекор всему - на Соловках стремилась выжить. Да не просто выжить, но и создать островок своей, пусть иллюзорной, но власти. Не случайно поэтому тот же Курилко встречал этапы издевательским заявлением: “Здесь власть не советская, а соловецкая! Сюда нога прокурора не ступала!”

Удивительно ли отношение белогвардейцев к основной массе заключённых (исключая “братьев по классу” - дворян, интеллигенцию, студенчество и т.д.)? Ничуть! Для них все эти арестанты были тем самым “быдлом”, которое виновно в уничтожении великой России, всего, что было в ней дорого для русского сердца. Отсюда - презрение к толпе, стек, удары по лицу. Как для “жиганов”, так и для близких им по духу вояк арестанты-уголовники - это “животные”. Не случайно у Волкова в эпизоде упомянуто и избиение старого еврея - после революции в среде белого офицерства особо процветал антисемитизм: ведь значительную часть большевистской верхушки составляли выходцы из еврейских семей, а сама революция её противниками часто характеризовалась как “жидомасонский заговор”.

Ил. №11: альманах “Звенья”, вклейки между стр.128-129, вклейка девятая, с пароходом.

Подпись -

“Нас загнали в трюм глубокий, Мы плывём на “Глебе Бокий”, - поётся в старой лагерной песне. Вот он, печально знаменитый пароход “Глеб Бокий”, у причала Управления Соловецких лагерей особого назначения ОГПУ. Фото 20-х годов.

 

однако знакомство с некоторыми важными документами заставляет внести серьёзные поправки в эту, казалось бы, безупречную схему. Прежде всего имеются в виду документы Особой комиссии по обследованию Соловецких лагерей под руководством члена Коллегии ОГПУ А.М. Шанина.

Столь серьёзная проверка была организована не случайно. Предыстория её такова: с середины 20-х годов, несмотря на попытки руководства страны представить положение на Соловецких островах чуть ли не как “райскую жизнь” для заключённых (с художественной самодеятельностью, пышными клумбами и даже журналом, который издавали сами арестанты), правда об ужасах концлагеря окольными путями доходила до мировой общественности. В 1924 году Советскую республику посетил сенатор США Кинг. Не в последнюю очередь его интересовало содержание политзаключённых. Сенатору было разъяснено, что политзаключённые в стране действительно имеются, но их совсем немного. В подтверждение гостю был передан список из 210 человек. Спустя год, по официальной версии, лагеря для “политиков” и вовсе были упразднены.

Однако у мировой общественности были серьёзные основания сомневаться в искренности советского руководства. И в сентябре 1926 года Международный Комитет Красного Креста в лице своего председателя Густава Адора обращается к Авелю Енукидзе - председателю Союза Общества Красного Креста и Красного Полумесяца СССР. Адор просит у Енукидзе разрешение для своего представителя посетить Соловецкие острова и другие места нахождения политзаключённых. Енукидзе отвечает отказом, ссылаясь на то, что в СССР политические заключённые в изоляции не содержатся: за “колючкой” отбывают наказание лишь уголовники...

Вставка

Письмо председателя МККК Г. Адора

председателю СОКК и КП СССР А. Енукидзе

Женева 14 сентября 1926 г.

Господин Председатель!

Появившиеся в последнее время в печати различных стран разнообразные сообщения привлекли внимание МККК на положение политических заключённых обоего пола в СССР.

...В настоящее время Международный Комитет Красного Креста желал бы осмотреть тюрьмы и концентрационные лагеря политических заключённых в СССР через посредство делегата в Москве, г. Владимира Верлина... Мы обращаемся к Вам с просьбой соблаговолить взять на себя посредничество перед надлежащими властями, дабы господин Верлин получил разрешение посетить не только тюрьмы Москвы и Ленинграда, которые, как мы знаем, были осмотрены иностранными делегатами, но равно и другие места заключения, как, например, концентрационный лагерь на Соловецких островах...

Ответ А. Енукидзе Г. Адору

Москва 18 декабря 1926 г.

Господин Председатель!

... Я не преминул исполнить Вашу просьбу, снесясь по этому вопросу с компетентными органами своего правительства. Как выяснилось, лица, преследуемые за политические преступления и проступки, высылаются в разные места СССР на жительство и содержатся в предварительном заключении лишь во время следствия по их делу. В это время сношения их с посторонними лицами по существующим законам не разрешаются. Что касается лагеря на Соловках, то там, в настоящее время, находятся только уголовные преступники....

В декабре 1926 года в президиум Центрального комитета партии приходит письмо троих заключённых Соловецкого концентрационного лагеря о невыносимых условиях своей жизни. Эти люди были так называемыми “классово близкими” Советской власти, то есть рабочими. В конце письма они заявляли, что расскажут об ужасах Соловков “братьям рабочим других стран”.

Вставка

Письмо заключённых

Соловецкого концентрационного лагеря

в ЦИК ВКП(б)

14 декабря 1926 г.

Обращаемся с просьбой, которой просим уделить минимум внимания.

Мы, заключённые, которые возвращаемся из Соловецкого концентрационного лагеря по болезни, которые отправлялись туда полные сил и здоровья, - в настоящее время возвращаемся инвалидами, изломанными и искалеченными морально и физически. Просим обратить внимание на произвол и насилие, царящие в Соловецком концлагере... Такого ужаса, произвола и насилия и беззакония даже трудно представить человеческому воображению... Недостаточно того, что ОГПУ бесконтрольно, без суда высылает туда даже в большинстве случаев невинных, в большинстве рабочих и крестьян... Бывшая царская каторга в сравнении с Соловками на 99 % имела больше гуманности, справедливости и законности. Высылаются люди в Соловки, в большинстве пролетарии, ... имевшие несчастье в годы общей разрухи, нищеты, голода и холода попасть в водоворот борьбы за существование и совершить преступления... И влачат жалкое существование при непосильных работах раздетые, чуть ли не голые, питаясь падалью, так как паёк выдаётся при непосильных работах ничтожный... Избиение и издевательство дошло до таких кошмарных пределов, что выразить невозможно. Люди мрут как мухи... Все эти муки и страдания ложатся на плечи лишь пролетариату, не имеющему денег, т.е. на рабочих, имевших несчастье, повторяем, попасть в полосу голода и разрухи... и совершив преступления, лишь спасая себя и семьи от голодной смерти... В буквальном смысле слова, от произвола и беззакония, благодаря надзору, который сплошь состоит из отбывающих наказание агентов и сотрудников ГПУ и др., погибают с голода и холода при непосильной 14-16-ти часовой работе рабочие и пролетарии...

Все приезжающие ежегодно комиссии открывают массу злоупотреблений. Но всё это в сравнении с действительностью только часть того ужаса и произвола, которые случайно открывает комиссия (например, этот факт один из тысячи, зарегистрированный ГПУ и за который виновные понесли наказание - “заставляли есть своё испражнение”)... Не преувеличивая можно сказать, что это “испанская инквизиция”... Мы - также живые трупы, решили описать, хотя приблизительно, как умеем, жизнь в советских концлагерях ОГПУ... Всё вышеописанное есть правда, и мы просим, сами стоящие на краю могилы за 3 года на Соловках, в Кеми и других участках, улучшить жалкое мученическое существование людей там находящихся и стонущих под игом произвола, насилия и полнейшего беззакония ОГПУ. С настоящим посылаем письмо в таком же духе в МОПР, в РКИ и (даже совестно сказать) хотим описать нашим братьям рабочим других стран о таком неслыханном произволе и беззаконии в соловецких концлагерях ОГПУ с надеждой, что справедливость восторжествует.

К сему подписываем: Г. Железнов, Виноградов, Ф. Белинский.

 

 

Подобного рода письма, несомненно, не были единичными. Более того: информация об истинном положении заключённых действительно всё чаще попадала на Запад. К 1930 году официальные власти не могли мириться с такой ситуацией. Надо было принимать серьёзные меры. И тогда на Соловки отправилась комиссия Шанина.

Она работала с 1930 по 1932 годы в г. Кемь. За это время членами комиссии был возбуждён и расследован целый ряд уголовных дел в отношении администрации, надзорного состава и ряда арестантов СЛОНа. Ежемесячно перед рядами заключённых зачитывались

грозные приговоры Коллегии ОГПУ: “Расстрелять!.. Направить в концлагерь!.. Перевести в штрафизолятор!..”

Что самое интересное: при поверхностном чтении ряда обвинительных заключений действительно хочется присоединиться к мнению Александра Исаевича о “белогвардейском засилье” в управлении Соловками.

Так, в одном из таких заключений начальник четвёртого отделения СЛОН ОГПУ Владимир Георгиевич Зарин, помимо всего прочего, обвиняется в том, что он своим преступно-халатным отношением к выполнению возложенных на него обязанностей допустил:

- группировку в отдельных хозяйственных и административных единицах лагеря лиц, осуждённых за контрреволюционные преступления;

- допустил резкое классовое расслоение среди заключённых, поощряя классово-чуждый элемент, осуждённый за контрреволюционные преступления.

В обвинительном заключении по делу №885 о “контрреволюционной деятельности надзорсостава и медперсонала Пункта Анзер и командировки Голгофа” (от 9 июня 1930 г.) подчёркивается то же самое:

“Следствием по делу установлено, что в зиму 1930 года на острове активизировалось влияние контрреволюционных элементов, сгруппировавшихся в отдельных хозяйственных и административных единицах Лагерей на острове, чему способствовало попустительство со стороны вольнонаёмного надзорсостава и содействие со стороны комсостава из заключённых... Как установлено следствием, издевательства над заключёнными в зиму 1929 г. приняли массовый характер и распространялись преимущественно на рабочую часть заключённых, находящихся на общих работах... Указанными материалами выявлены случаи массовых и единичных убийств, издевательства над заключёнными, как в части применения физической расправы, так и в части неоказания медпомощи со стороны медицинского персонала”.

Впрочем, под “активизацией контрреволюционных элементов” товарищами чекистами часто понималось естественное стремление “бывших” спасти своих собратьев по классу от физического уничтожения. Кроме того, некоторые службы лагеря требовали подбора сотрудников, имеющих хотя бы какое-то более-менее сносное образование, чтобы справляться с возложенными обязанностями.

Так, одно из обвинений чекистской комиссии состояло в том, что

“примером контрреволюционной группировки п. Анзер является стационар на командировке Голгофа, обслуживание которого организовано в своём большинстве из контрреволюционеров, в числе которых 5 человек духовенство... Персонал стационара состоял из 12 чел., 100% к/р элемент”.

Один из обвиняемых уточнял более подробно:

“Ка-эровское засилье явно бросалось в глаза в стационаре: КУТОВОЙ - делопроизводитель, б. поп, настоятель собора, полковой свящ. в белой армии, ДЕРИГЛАЗОВ - завхоз, казачий офицер, к/р, МИЛЛЕР - комендант, гвард. офицер, б. крупный помещик и коннозаводчик...” (л. Д. 300)

“Преступления” этих людей состояли в том, что они “поддерживали тайную связь с группой польских ксендзов”, укрывая некоторых из них по несколько недель в стационаре, спасали других священников и иных “буржуев”.

КОНЕЧНО, были и более серьёзные обвинения - особенно в издевательствах над заключёнными со стороны надзора. Вот лишь неполное перечисление таких издевательств, взятых из обвинительных заключений (цитируем с сохранением стилистики документа):

- посылка совершенно голых заключённых в баню при 20-град. морозе на расстояние 1/2 км от бараков;

- посылка заключённых в одном белье или совсем раздетых с одной командировки на другую, расположенных на расстоянии 5-6 км;

- выдача гнилого мяса;

- избиение заключённых до смерти;

- посадка заключённых в одном белье на колокольню церкви, расположенной на вершине горы Голгофа. Подобные посадки практиковались в зимнее время, причём заключённому связывались назад руки и привязывались отогнутые назад до крайнего положения ноги. В таком положении заключённые поддерживались до 48 часов;

- посадка заключённых на “жёрдочки”, т.е. узкие скамьи. Заключённого заставляли так просиживать по 18 часов в сутки, выдавая пищу через два на третий день. Ноги заключённого находились на весу и вызывали отёки конечностей...

Существовало и множество иных способов самых изощрённых пыток.

В травле, истязаниях, убийствах арестантов, действительно, принимали активное участие бывшие дворяне, офицеры царской и белой армии. Например, Роберт Белов-Штильман - бывший почётный гражданин г. Киева, в Соловках старший надзиратель второй роты пункта Анзер. Вот лишь один эпизод, характеризующий этого почётного гражданина:

“Этот зверь в образе человека развлекался тем, что стаскивал за волосы с третьих нар “шакала” и ударял его головой об землю...” ( л.д. 330)

Встречаем мы и своих “старых знакомых” - Игоря Александровича Курилко, 36 лет, бывшего дворянина и поручика царской армии, и Константина Семёновича Белозёрова, 35 лет, бывшего поручика Финляндского полка, а также ряд других фамилий арестантов из числа “бывших”. Они обвинялись в жутких преступлениях: изнасилованиях, грабежах, терроризировании заключённых и пр. В завершении всего делался однозначный вывод:

“...С очевидностью установлено, что проводниками системы издевательств и зверского отношения к заключённым являлись бывшие офицеры, члены белогвардейских организаций, лица, осуждённые за контрреволюционные преступления или окончательно разложившиеся элементы из среды бывших советских работников, которые различными способами захватили в свои руки командные должности по внутреннему надзору и, сгруппировав соответственно свои кадры, поставили своей задачей указанными выше методами извращения карательной политики - дискредитировать советскую власть и распространять контрреволюционную пропаганду”.

ну чем не воплощение “жиганской мечты” о мести “краснопузым”? Чекистские следователи поют в унисон с ярым “антисоветчиком” Солженицыным, который пришёл в своём “Архипелаге” практически к тем же выводам.

Но мы не будем торопиться разделить подобный взгляд на вещи. Потому что есть множество больших и малых “но”, не позволяющих нам это сделать.

Первое “но”. Когда начинаешь изучать пристальнее фигуры садистов и убийц из среды “бывших офицеров и членов белогвардейских организаций”, иногда просто оторопь берёт. Мы имеем в виду, конечно, те данные о преступниках, которые почему-то (читатель и сам поймёт вскоре, почему) “упускались из виду” бравыми гепеушниками в обвинительном заключении. Например, из протоколов допросов видно, что злодей Курилко, например, с 1918 года служил в Красной Армии, а в 1920 - 1923 годах работал в органах ВЧК-ОГПУ г. Оренбурга! Его лагерный сподвижник Белозёров с 1918 по 1926 годы служил в Красной Армии, последняя должность - командир 18-го Ярославского дивизиона. Гончаров Владимир Степанович, 33 лет, аттестованный чекистами как “доброволец Деникинской армии”, на самом деле - член ВКП(б) с 1917 года, красный командир. В 1919 году, больной тифом, оказался на территории, занятой белыми, и по чужим документам был мобилизован в армию Деникина, откуда дезертировал. С 1926 по 1928 годы работал начальником милиции города Новороссийска!

Вот так “белогвардейцы”! Вот так “контрреволюционеры”! К тому же, если внимательно прочесть обвинительное заключение и материалы расследования по “делу Кемперпункта”, окажется, что из 12-ти обвиняемых шестеро - бывшие сотрудники ОГПУ, один служил в разведуправлении, один - в милиции, много бывших членов партии, один - комсомолец... Хорошенькая “белогвардейская компания”!

Часть “контрреволюционеров” вообще аттестуется совершенно нелепо - лишь бы хоть как-то, хоть за уши притянуть их к “белогвардейщине”. Чего стоит, например, тот же Белов-Штильман - “бывший потомственный и почётный гражданин г. Киева”! То есть больше ничего в дореволюционном и послереволюционном прошлом садиста Роберта Робертовича отыскать не удалось. Да и осуждён-то он был не по политической 58-й статье, а по 113-й и 121-й - всего на три года.

 

Статья 113. Дискредитирование власти, т. е. совершение должностным лицом действий, хотя бы и не связанных с его служебными обязанностями, но явно подрывающих в глазах трудящихся достоинство и авторитет тех органов власти, представителем которых данное должностное лицо является, - лишение свободы на срок до двух лет...

Статья 121. Разглашение, сообщение, передача или собирание, в целях передачи, должностным лицом сведений, не подлежащих оглашению, -

лишение свободы на срок до трёх лет...

(Уголовный кодекс редакции 1926 г.)

А чего стоит характеристика подручного Белова, старшего надзирателя Михаила Бакко - “сын капитана”! Какого такого капитана? Армейского? Морского? Капитана королевских мушкетёров? И почему определение “сын капитана” является признаком неблагонадёжности?!

Любопытно, что и по делу пункта Анзер большинство обвиняемых - крестьяне да рабочие, а также несколько священников и мещан.

становится ясно, почему чекисты в обвинительном заключении ограничились туманной фразой о том, что “контрреволюционеры” “различными способами захватили в свои руки командные должности по внутреннему надзору”. Чего уж тут гадать о способах. Способ был один: лагерное начальство подбирало охранников-арестантов из числа тех, кто имел опыт работы в “силовых структурах” СОВЕТСКОГО ГОСУДАРСТВА (в том числе в ОГПУ) и на кого можно было целиком и полностью положиться. Разговоры о том, что надзор из числа арестантов мог самостоятельно осуществлять какую бы то ни было самостоятельную политику внутри соловецких лагерей - пустопорожняя болтовня. Липовые “белогвардейцы” на самом деле являлись исполнителями и проводниками генеральной линии лагерной администрации, а по большому счёту - руководства Республики Советов.

Этого не скрывали и они сами на допросах. Вот что рассказывал Игорь Курилко:

Вся система битья и издевательства над заключёнными была именно системой, а не единичными случаями. Об этом прекрасно знает вольнонаёмное начальство и поощряло это тем, что не предпринимало никаких мер для искоренения... Мы всегда были убеждены, что не сам Потёмкин, не сам Кривошеин или Ржевский (лагерное начальство. - А.С.) выдумали и проводили в жизнь всю эту систему избиения. Мы отлично знали, что то же самое (и ещё хуже) делалось и делается в Соловках, на Секирке, на всех командировках... Потёмкин и такие же Начальники, как он, подчинялись общей обстановке, общему положению вещей, ставшему системой...

Ему вторит и Вильгельм Канеп, бывший гепеушник, большевик, член той же банды надзирателей-садистов из числа заключённых:

В бытность мою лагерным старостой не раз были обходы и обследования лагерей и командированным высшим начальством, и прокурором как из центра, так и очень часто местным Кемским Прокурором, и всё это поверхностно, сами видели, что творится в лагерях и на командировках...

Помню случай, когда приехал на Соловки Максим Горький с рядом лиц из центра, они были на Секирной горе, и там они оставили свою заметку в контрольном журнале при Начальнике Секирной Сурикове - следующее:

“при посещении мной Секирной нашёл надлежащий порядок”, а Максим Горький ниже приписал “сказал бы, отличный” и его подпись.

Секирная гора, или, в просторечии, Секирка - одно из самых страшных мест на Соловках, где уничтожались сотни заключённых...

Илл. №12: Д. Лихачёв. “Картёжные игры уголовников”, стр. 55.

Подпись -

Соловки. Рисунок В.В. Курочкина.

В том же духе выдержаны и другие свидетельства - как надзора, так и обычных арестантов, которые сами подвергались издевательствам. Все убеждённо утверждали, что политика насилия, беспредела и уничтожения лиц, содержавшихся на Соловках, явно и скрыто поощрялась лагерным и ещё более высоким чекистским начальством.

Интересно, что многие арестанты из числа надзора получили добавочные сроки - от 10 до 2 лет. Расстреляны были в основном те, кого удалось загнать под определение “белых офицеров” и “участников белогвардейских контрреволюционных групп”...

Заметим, что дела пункта Азер и Кемперпункта - одни из самых крупных за весь трёхлетний период чекистского расследования.

можно со всей определённостью сказать: история о том, что на Соловках некоторое время над арестантами стояли представители белого офицерства и бывших имущих классов - не более чем миф, причём миф, большей частью сочинённый самими чекистами. На самом деле в состав надзора подбирались арестанты из числа “социально близких”, в том числе зачастую - бывших сотрудников ОГПУ и милиции, красноармейцев, рабочих и крестьян. Незначительная, если не сказать - мизерная часть из них действительно имела в прошлом косвенное отношение к царской или белой армии, но затем продолжительное время эти люди верно служили Советской власти.

Остальные представители “старого мира” (интеллигенция, мещане, священники и пр.), пытаясь выжить в жутких условиях СЛОНа, действительно часто помогали друг другу, спасая слабых и немощных, скрывая их в санитарных частях и на лёгких работах - что позже было поставлено им в вину как “контрреволюционная деятельность”.

После 1930 года “либерализм” в отношении “бывших” был прекращён - прежде всего в результате разоблачительной работы, проведённой Особой комиссией по обследованию Соловецких лагерей под руководством Шанина...


РАЗОБРАВШИСЬ С ЛЕГЕНДОЙ О "ЖИГАНСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ", подведём, наконец, итог первой значительной битвы в советском “блатном” сообществе. А итог таков, что старый, профессиональный уголовный мир без труда раздавил новичков-“жиганов”. Но “раздавил” - вовсе не значит уничтожил. Часть “жиганов” просто отошла от борьбы и затаилась. Благо, для этого была возможность: арестанты, “мотавшие срок” по 59-й статье, в местах лишения свободы допускались к внутрилагерным административным должностям - в отличие от малограмотных уголовников. Другие “жиганы” - прежде всего те, кто не относился к представителям “старого мира”, то есть босяки, беспризорники, матросы-анархисты и прочие - влились в мир воровской, присоединились к “чистопородным уркам”.

Конечно, “идейные” держались до последнего. Ещё в конце 20-х годов встречались криминальные формирования, во главе которых стояли “жиганы”. Так, в 1927 году сотрудники ленинградского угрозыска разоблачили крупную банду колчаковских офицеров, которую возглавлял штабс-капитан Синюхин-Ельский. Уголовники не только совершали налёты на кассиров банков и магазинов, но и убивали специалистов, устраивали взрывы на предприятиях, поджигали склады готовой продукции.

В 1929 году ряд “жиганов” воспользовался недовольством и волнениями крестьян, спровоцированными коллективизацией. Именно в это время ленинградские чекисты арестовывают семерых организаторов кулацкой организации “Белогвардейский клуб”. Пятеро из них в 1919 году воевали на стороне Юденича, а позже состояли в повстанческой организации “Белый меч”. Когда белое движение было разгромлено, эти люди стали организаторами банд, совершавших убийства, грабежи, вооружённые налёты. По приговору военного суда все семеро были расстреляны.

Однако всё же было ясно: время “белых жиганов” прошло. Казалось, в уголовном мире наступает относительная стабильность: воры, как водится, воруют, милиция, как водится, ловит. Но спокойствие было кажущимся...

Ил. №13: Д. Лихачёв. “Картёжные игры уголовников”, стр. 6 - только колючая проволока!


Александр Сидоров
zhiganets@mail.ru
8 (8632) 33-43-75